Лео Бокерия: «Влюблен в сердце». Истории от первого лица

Мы идем по коридору в операционную, и Лео Антонович Бокерия говорит: «Сегодня у меня три операции».

Первая. Ребенок в возрасте полутора месяцев. За всю свою жизнь он едва-едва набрал 3,3 килограмма веса. Очень сложный врожденный порок сердца. Это называется «критические «синие» пороки периода новорожденности». Редкий случай так называемой транспозиции крупных сосудов – это когда аорта отходит от правого желудочка, а легочная от левого. А кроме того, еще и внутрисердечный дефект межжелудочковой перегородки. Совсем недавно эта болезнь являлась смертным приговором. Во время операции аорту и легочную артерию необходимо поменять местами, а заодно переместить сосуды, питающие сердце, и закрыть дефект перегородки…

Вторая операция. Новорожденный, который был оперирован несколько дней назад по поводу большого дефекта межжелудочковой перегородки и стеноза легочной артерии. У него начала развиваться недостаточность трехстворчатого клапана. Когда не удается такого ребенка своевременно экстубировать, проводят повторную операцию. Вот сегодня такую операцию мы будем делать.

Третий пациент – взрослый человек сорока с лишним лет. У него тяжелый порок аортального клапана. Этому больному нужно будет поставить искусственный клапан сердца.

Однако на четвертом курсе у нас началась педиатрия. И когда я стала работать с новорожденными детьми, я в ответ на очередной папин вопрос, ответила: «Все, папа! Я определилась. Буду заниматься недоношенными детишками!»

Папа пришел в ужас. «Боже, какой кошмар! Может, ты еще хоть немного подумаешь? Ничего труднее ты просто не могла найти!» Он тогда уже оперировал новорожденных и отлично знал, какое это сложное и мало изученное дело.

Поняв, что меня не переубедить, он начал уговаривать, чтобы я занялась детьми чуть старше или хотя бы нормальными новорожденными.

– Ну, почему недоношенными? Почему?! – спрашивал он.

– Потому что от самого своего рождения они больше всех на свете нуждаются в помощи, – ответила я. Тут папа, как искренний человек, вынужден был согласиться. Решение было принято и уже никаким образом не могло быть отменено.

Да, теперь-то я понимаю, что ему со мной было совсем не просто. У меня характер такой же, как у него. Внешне это, может быть, и не сразу заметишь, но, так уж сложилось, что решения у нас в семье принимаются пусть не просто и не сразу, зато навсегда. А теперь, когда прошло уже немало времени, я и вообще не понимаю, кого можно любить и жалеть больше, чем самых маленьких и в особенности этих бедняг недоношенных. Мама, надо сказать, меня сразу поддержала.

Постепенно удалось усовершенствовать нашу барокамеру: теперь ситуация во время эксперимента контролировалась полностью. Мы укладывали собаку на стол внутри камеры – усыпленную, на искусственной вентиляции, с открытой грудной клеткой и дыхательным аппаратом с подачей кислорода. Артерии и вены подсоединялись к выводнику. Кардиограмма писалась, и результаты выводились на монитор.

Тридцать минут собака дышала кислородом под давлением три атмосферы, потом мы останавливали кровообращение на 15 минут и снова восстанавливали кровоток. Идея состояла в том, чтобы превратить организм в «депо кислорода», максимально насытить его и затем, остановив кровообращение, выяснить, сколько организм может нормально функционировать за счет этого накопления.

Известно, что именно так делают кашалоты, когда охотятся за кальмарами. Они сначала интенсивно дышат, нагнетая в организм кислород, а потом ныряют. Запас воздуха позволяет им долгое время обходиться без дыхания и опускаться на глубину более километра без малейшего вреда для себя.

Так мы готовились к операциям с гипербарической оксигенацией на открытом сердце без подключения искусственного кровообращения. Прошло много лет, прежде чем нам удалось сделать операцию первому больному человеку. Были удачи, были и неудачи… А в 2004 году я стал почетным подводником Российской Федерации. Это звание совершенно неожиданно мне присвоили настоящие профессионалы. Представители Всероссийского общества подводников сказали, что прочли мою книгу и из нее узнали, что я 250 раз опускался на глубину 20–25 метров – эквивалент давления в барокамере во время операции. «Мы решили, что вы заслужили право считаться членом нашего общества, почетным подводником», – написали они в сопроводительном письме и вручили мне соответствующий диплом.

Самую первую серьезную операцию я делал именно в условиях гипербарической оксигенации. Все происходило в бароперационной институте А. Н. Бакулева. Я тогда только осваивал эту новую технику. Операция проводилась на сухом сердце, с довольно длительным его выключением. Оперировать пришлось очень маленького ребенка…