Вальпургиева ночь, или Шаги Командора

В стародавние времена, независимо от степени вовлечённости в алкогольную зависимость, а тем более, если ты человек непьющий или даже непьющий и интеллигентный, положено было восторгаться повестью Ерофеева "Москва-Петушки". Я тогда не могла отделаться от ощущения, что все эти восторги похожи на глубокомысленное обсуждение философских глубин "Чёрного квадрата" - столь же пафосно и надуманно. Но квадрат-то ладно, а вот этих спившихся интеллигентов каждый ведь видел во множестве, но ведь почему-то не пришёл в восторг? Ну и ладно, прошло очень много времени, и я решила, что пора вернуться к знаменитому имени. В этот раз пьеса. Оговорюсь, что пьесы я предпочитаю на сцене, а не в бумаге, так что те, кто искренне возмутится моими замечаниями к тексту, уже имеют аргумент, вполне себе весомый.

И никто у нас не пьян! Лейте, лейте, сумасброды, Одуряющее диво В торжествующий стакан!

Лёва Гуревич попадает в дурку. Ясное дело, тут надо броситься искать подоплёку про советскую принудительную психиатрию, но - это не первый раз, до такой степени, что в какое-то из предыдущих "посещений" он уже успел закрутить роман с медсестрой, а главная причина попадания - алкоголизмус обыкновеникус. Впрочем, как и у большинства его соседей по палате. Каждый несёт свой отдельный бред: кто по деревенским лугам и полям скучает, кто жрёт с аппетитом настольные игры, кто устраивает суды для шпионов, продавших Камеруну Курилы. Друг друга они не очень слышат, зато сразу все без исключений расслышали, что Гуревич может достать выпить, потому что увёл ключ от нужной комнатки у этой самой медсестрички. Пятилитровая канистра с не совсем нужным спиртом идёт по кругу, градус бреда поднимается вместе со степенью опьянения, и ...

Ай-ай! Ох-ох! Все готово. Бобик сдох.

Вот опять не получилось у меня глубокомысленно проникнуться идеями, рождёнными от алкогольных паров)). Поэтому с облегчением прочитала последнюю ремарку:

Но там, по ту сторону занавеса,продолжается все то же, и без милосердия. Никаких аплодисментов.

Милосердие? Помилуйте - разве в них насильно вливают? Почему-то, скажем, Чехов не писал свои рассказы после пары бутылок бормотухи, а вроде интеллигентный человек... Тут скорее дело в общем состоянии души, как главного героя, так и его сопалатников-собутыльников:

Такое странное чувство… Ни-во-что-не-погруженность… ничем-не-взволнованность, ни-к-кому-не-рас-положенность… И как будто ты с кем-то помолвлен… а вот с кем, когда и зачем – уму непостижимо…

Ни-к-кому-не-рас-положенность - неуклюжее, но правильное слово...

Не стоит знакомиться с Ерофеевым с данной книги. Возьмите уж лучше "Москва - Петушки", бокальчик и вина и восславьте этот свет за его красоту и эстетику.

Я понимаю, что называть автора по имени это грубо, низко бескультурно, но Ерофеева по-другому и не назовёшь. Он же сам в своих книгах говорит о себе Венечка. И ты так привыкаешь к этому обращению, что он становится твоим близким другим. Веня, Венечка, не передать словами всю красоту твоего слога, не изжиты ещё твои мудрости и не будет никогда человека прекраснее и светлее в этой угрюмой и чёрствой стране.

Эта рецензия - это пост любви к великому автору, к тому, чьё творчество так и не смогло раскрыться на всю, но чей огонь мы храним в сердцах. Ерофеев является представителем человека-энциклопедиста или универсальный человек, как в эпоху Возрождения. Его голова полнится знаниями, фактами, датами. Кажется, что всё там расставлено по полкам, всё сохраняется, каталогизируется. И как будто с каждым граммом чего-то крепкого эти знания выплёскиваются по стаканам. Вы ведёте беседу застолья, но с таким человеком, которого хочется вдыхать, как терпкое вино. Он дарит вам не просто приятную беседу, а закручивает вас в свои чертоги сознания.

И вот такой же персонаж и появляется в "Вальпургиевой ночи". И как же жаль, что нет других частей. Это борьба с жизнью, с её хандрой, это стремление дотянутся до высокого. Но жизнь берёт своё. Она наказывает и порицает, она заставляет нас плакать от бессилия. Но главное - это миг. Миг свободы, любви и расцвета. Сборник полнится и другими невероятными работами. Особенно интересны 33 вопроса от Венечки. Они и показывают всю глубину знаний автора. И как бы мне хотелось стать таким же и знать все ответы.

Будьте такими же умными и любознательными. Любите жизнь, а не боритесь с ней. Вдыхайте краски, щупайте опавшие листья, внимая их мягкому хрусту, хотите по берегу реки босиком. И других слов я уже не подберу. Спасибо тебе, Веня.

Эти люди, как правило, до конца своей жизни не совершают ни одного антисоциального поступка, ни одного преступного деяния, ни даже малейшего намека на нервную неуравновешенность. Но вот именно этим-то они и опасны и должны подлежать лечению. Хотя бы по причине их внутренней несклонности к социальной адаптации…

Душевнобольные, блаженные, местечковые дурачки - вся эта публика относится к тому разряду книжных героев, для которых в моём сердце имеется ниша, я всегда готова их любить, сострадать им, и восхищаться незамутнённостью болезных душ чувствами зависти, высокомерия, жадности, ненависти... Действие пьесы разворачивается в психбольнице, поэтому интерес возник с первых реплик. Чуть позже понимаешь, что не все те больные, которых держат в палатах. Понимаешь и то, что сульфазином лечат не шизофрению, а непокорность. Меня удивил факт признания гениальности автора по так называемой поэме "Москва - Петушки", у которой на этом сайте чуть ли ни 10 тысяч читателей, а "Вальпургиевой ночи" ещё так далеко до тысячи! Я и сама не слышала раньше о задуманном автором триптихе "Драй Нэхте", второй частью которого является эта пьеса (увы, единственной частью), а ведь она звучит намного мощнее и поэтичнее. И главный герой, цитирующий Рене Декарта, Брокгауза и Эфрона или "Учебник общей энтомологии", воспевающий любые темы в манере Николая Некрасова (или в любой другой манере), внушает душевную симпатию. Психбольница, пациенты которой вызывают и смех и слёзы, персонал, напоминающий больше надзирателей, чем врачевателей душ. Разделение на тех и этих.

Мы — подкидыши, и пока еще не найденыши. Но их окружают сплетни, а нас — легенды. Мы — игровые, они — документальные. Они — дельные, а мы — беспредельные. Они — бывалый народ. Мы — народ небывалый. Они — лающие, мы — пылающие. У них — позывы…

Боренька-Мордоворот, усмиряющий силой кулака и ботинка, сестра Тамарочка, впрыскивающая инъекции вместе с наставлениями: "А ты — чего пристал ко мне со своим аспирином? Фон-барон какой! Аспирин ему понадобился! Тихонечко и так подохнешь!" или "Ничего, старина, у тебя все идет на поправку, походишь вот так в раскорячку еще недельки две и — аля-улю — от нас до морга всего триста метров!.. Следующий!"

Здесь, в этом доме, пациенты, а их все-таки большинство, не имеют права оскорблением отвечать на оскорбление. И Боже упаси — ударом на удар. Здесь даже плакать нельзя, ты знаешь? Заколют, задушат нейролептиками за один только плач…

В пьесе есть сюжет, отношения, убийственный финал, но настоящую её ценность составляют диалоги. Они чуть ли не в полном объёме перекочёвывают в цитатники. Пьеса закончилась, но действие продолжается...

Занавес уже закрыт, и можно, в сущности, расходиться. Но там, по ту сторону занавеса, продолжается все то же, и без милосердия. Никаких аплодисментов.