Ван Гог, Мане, Тулуз-Лотрек. Биографии великих мастеров

Импрессионизм многим обязан своим отцам-основателям с почти неразличимыми на первый взгляд фамилиями: Мане и Моне. Первый - Мане - выступил с декретом нового направления в живописи, когда оно еще не имело названия, представив публике картину "Завтрак на траве", второй - Моне - картиной "Впечатление" (Impression) дал, наконец, имя этому направлению.

Книга Перрюшо посвящена первому, первому во всех смыслах, потому что именно Эдуард Мане стал глашатаем новой живописи. Великая трагедия этого человека в том, что он сам не понимал, в чем заключается его историческая миссия. Судьбой ему было назначено стать бунтарем и революционером, а он всю жизнь открещивался от этого пути, изо всех сил стараясь оставаться обычным приличным буржуа.

Принадлежность к классу была тяжелейшим камнем, тянувшем его на дно обыденности и благоприличия. Жертвой буржуазной этики стала личная жизнь художника, он смог жениться на любимой женщине только после смерти отца, а родной сын так и остался "крестным сыном", носившим чужую фамилию.

Жертвой того же стала и его творческая судьба. Всю жизнь он стремился к признанию и славе, домогался официального одобрения своих работ, переживал, когда его обходили медалями и наградами, когда критики разносили его в пух и прах. Неоднократно он пытался отступать от своего творческого кредо ради признания, и каждый раз работы, выполненные не от сердца оказывались намного бледнее тех, что писались от души. И он снова возвращался к тому стилю, который был его сутью, который был выше и сильнее всех жизненных обстоятельств, влиявших на художника.

Он, сам того не желая, стал вожаком новой бунтарской школы в живописи. Моне, Ренуар, Дега, Сезанн и много других, не столь известных в будущем, молодых художников, видели в нем бога. "Батиньольская школа" - прообраз всего импрессионизма, сложилась и спаялась именно под мощным воздействием Мане. Но он не видел и не понимал всей мощи происходящего вокруг него, и снова и снова отрекался от своих друзей и последователей ради очередной выставки в Салоне, ради очередной надежды на официальное признание.

Когда в середине 70-х годов, уже заявляющие о себе в полный голос, импрессионисты начинают устраивать свои выставки, Мане так и не соглашается принимать в них участие, по прежнему ориентируясь на снисхождение академиков Института. В конце жизни он, наконец-то, добивается этого призрачного признания, да и то, благодаря тому, что на решение жюри, присудившего ему медаль, оказал большое влияние его друг юности Пруст, ставший на тот момент министром изящных искусств.

Мане ушел из жизни, так и не реализовав свой талант в полной мере. И причина как раз в том, что он так и не сумел порвать со своей буржуазной сутью, так и не осознав своей настоящей роли в истории мировой живописи и искусства в целом. Ему была дана сила оригинального видения, которая не вписывалась в классический канон, царивший в живописи тогда. Мане не отдавал себе отчета в том, что в жизнь людей пришла фотография и задача живописи кардинально изменилась, если раньше она играла роль отобразителя жизни, теперь ей предстояло демонстрировать оригинальность видения мира.

На первый план стала проситься концептуальность - сюжета, видения, техники. Он этого не осознавал, но он инстинктивно почувствовал это, и его творческий потенциал оказался выше его жизненных притязаний, он заставлял его снова и снова писать так, как он видел, получая за это новые и новые шишки от апологетов старого искусства. И снова, и снова он страдал и мучился, рождая то, что не мог не родить, и получая в ответ презрение, насмешки и неблагодарность.

Всю жизнь Мане дружил с литераторами, которые тоже были изначально не приняты обществом. Его взаимоотношения с Золя, который много сделал для определенного признания художника еще при жизни, были дружескими, но не более. Бодлер и Малларме были частью его души. Оба поэта были предвестниками будущего декаданса, оба были тесно связаны с творчеством Эдгара Аллана По, писателя, ставшего родоначальником большого количества жанров литературы будущего. Чувствуете как переплетаются ветви дерева культуры и искусства, как питают они друг друга, как движутся по единому вектору.

Что еще хотелось бы отметить: так это отношение России к судьбе великого живописца. Шесть лет, самых плодотворных и значимых в его творческой судьбе, мастерская художника находилась на улице Санкт-Петербург, и все это время и еще несколько лет кроме того, его семья арендовала квартиру на этой же улице. А поэт Малларме, бывший лучшим и самым верным его другом в последние годы жизни художника, проживал на улице Москва, и каждый день посещая друга, совершал пешие вояжи от Москвы до Санкт-Петербурга и обратно.

Эдуар (только так, без "д", ох уж мне эта советская школа транскрибирования) Мане, родившийся в один год с Льюисом Кэрроллом, и похож, и непохож на британского сказочника-абсурдиста. Пожалуй, различий все же больше. И не сказочник, и не математик, и не англичанин, и не склонный к странному юмору Мане будто бы относится к совсем другому пласту жизни. Но кое-что роднит его с современником с Туманного Альбиона. А именно - беспокойство, толкающее его обнаруживать новые пути в искусстве. Даже против его воли.

Ибо Мане, согласно Перрюшо, автору знаменитых биографий французских импрессионистов, сознательным бунтарем не был. Всегда пытался вписаться в официальное искусство, выставляться не в "Салоне отверженных", а вместе с признанными художниками, получающими госнаграды и медали. Но глазу своему Мане изменить не мог. Он всегда протестовал против использования полуоттенков и "битюмных", темных красок, "засоряющих" цвет. Как ни странно, но тут снова просится параллель между Мане и Британией: в ту же эпоху прерафаэлиты возглавляют движение за возвращение к "чистому" цвету, и есть в этом некая перекличка. К слову, в Лондоне Мане был, но эта поездка вряд ли оставила в его душе заметный след.

Больше всего в издании ЖЗЛ меня порадовала полемика в заключительной статье советских литературоведов с автором биографии художника, утверждавшим, что Мане относился к приверженцам чистого искусства, да не обманут нас некоторые сюжеты его картин "на злобу дня". Разумеется, советские специалисты желали видеть в Мане приверженца социальной справедливости, не приемлевшего фальши и бездуховности современной ему городской жизни капиталистического общества. Вот, дескать, и знаменитая "Олимпия" олицетворяет женскую наготу "на продажу", не случайно Мане писал именно Викторину Меран, дабы изобразить обесценивание женского тела, ставшего лишь объектом похоти. Перрюшо же считает, что в "Олимпии" Мане занимали лишь проблемы цветовых переходов. Думаю, обе позиции, приведенные выше, слишком радикальны.

Мане, конечно же, не был совершенно равнодушен к социальной проблематике, об этом говорит и его долгая дружба с Эмилем Золя. С другой стороны, делать из Мане борца с буржуазным обществом, наподобие Гюго, было бы просто глупо. Скорее, он просто улавливал противоречия современности и не мог остаться в стороне от духа времени, так как всегда старался быть актуальным художником.

Мане - великий талант, значение которого со временем лишь утверждает себя. Странные и необычные сюжеты его картин продолжают волновать не одно поколение художников и зрителей. Данная биография приобщит нас лишь немного к раскрытию тайны его произведений. Внимательному созерцателю картин Мане откроется не меньше, а то и больше, чем читателю книги Перрюшо. Ибо живопись надо любить глазами и сердцем.

Ван Гог - это страсть, безумная, всепоглощающая. Ван Гог - это пламя, это огонь. Ван Гог - это Солнце, полуденный жар.

Вот и это книжка такая же. История страсти, от которой остались прекрасные картины, история жизни человека, бешенного в своей страсти к живописи, сумевшего отказаться от нормальной человеческой жизни, не искать себе простого счастья, но быть счастливым своим искусством, настоящая трагедия, до того горькая, до того несправедливая, нечеловечески жестокая.

Анри Перрюшо хорош. Очень хорош. Как мне показалось, он очень деликатно обходиться с источниками. Однако главный источник - "Письма" Ван Гога я бы советовала вам прочесть до этой книжки, если вы любите Ван Гога и хотели бы прочесть про него что-либо. Особенно письма к Тео, его брату, который поддерживал Винсента материально до конца его дней и который умер спустя полгода после смерти своего великого брата. Без подвига Тео не было бы такого художника - Ван Гога. Когда я читала "Письма" у меня буквально был мороз по коже - как с одной стороны так обыденно, а с другой так инфернально там прописан этот медленный спуск в безумие, это погружение в бездну, эта балансировка на краю.

А вы знали о том, что Ван Гог был некоторое, совсем малое время учителем и продавцом книг? Я вот - нет (или забыла, со мной случается). Про то, что был продавцом картин и проповедником в шахтерском, адском Боринаже - конечно, знала. Это я к чему? К тому, что книжка Перрюшо с одной стороны подробная, с другой - не скучная, потому что за подробностями не теряется суть. А суть в биографии художника какова? Конечно, картины. И вот что меня потрясло: у Ван Гога, оказывается, такая великолепная графика. Собственно говоря, могу ли я назвать его своим любимым художником если видала только пять картин в Москве, а до эрмитажных так и не добралась? Но всё равно, люблю - не могу. Он отличный художник. И пусть книга Перрюшо сложнее за счет небольшого, но мозголомного обращения к теории живописи, к живописной теории, прежде всего к теории цветов и их сочетаний, самого Ван Гога, но я думаю, что Перрюшо надо читать. По накалу страстей, по языку, по деликатности подачи, по общему фону мыслей - он мне понравился больше "Жажды жизни" Ирвинга Стоуна.

Кроме того, какие отрывки он выбирает из Ван Гога о природе и о красоте мира. Вот, например, поездка Винсента на море:

Для того чтобы убедиться окончательно, Винсент ждет поездки в Сен-Мари-де-ла-Мер, встречи со Средиземным морем, с синими глубинами неба и воды, освещенными южным солнцем. Наконец в середине июня Винсент отправился в путь и, едва успев приехать, захлебываясь от восторга, писал брату: «Средиземное море точно макрель, его цвет все время меняется, оно то зеленое, то лиловое, а может быть, синее, а секунду спустя его изменчивый отблеск уже стал розоватым или серым… Однажды ночью я совершил прогулку по пустынному берегу. Мне не было весело, но и не скажу, что грустно, — это было прекрасно. На темно-синем небе пятна облаков: одни еще более темного цвета, чем густой кобальт неба, другие более светлые, точно голубая белизна Млечного Пути. На синем фоне искрились светлые звезды — зеленоватые, желтые, белые, розовые, более светлые и переливчатые, чем у нас и даже чем в Париже, — ну поистине драгоценные камни: опалы, изумруды, ляпис-лазурь, рубины, сапфиры. Море — глубокий ультрамарин, берег, как мне показалось, фиолетовый и блекло-рыжий, а кустарник на дюне (дюна — пять метров высотой) — цвета синей прусской». Все кажется ему прекрасным. Девушки, «тоненькие, стройные, немного печальные и таинственные», напоминают картины Чимабуэ и Джотто. Лодочки на берегу напоминают цветы.

Как это напоминает мне его любимую картину, которую, я, возможно, никогда в жизни не увижу, потому что она находиться в далёком Нью-Йорке. Так что моя мечта теперь - прочитать всё у этого автора, а если не всё, то хотя бы - про Таможенника Руссо и про Тулуз-Лотрека. И да, только что до меня дошло, что Перрюшо - француз. И трещит по швам моя теория, что я с французов не могу читать. И снова появляется интерес к биографиям, так что я очень рада, что прочитала эту книжку)

Дальше - огромные цитаты и картины, не могу с собой справиться.

Подкат. Кроме того, хочу предупредить, что выбранные мною отрывки из Перрюшо, хотя и дают представление о его манере письма, всё-таки не совсем характерны. По большей части он пишет не так патетично.

И вот он на портрете — крестьянин-живописец, мужик, человек от сохи в беседе с великими космическими силами, один на один с бездонной правдой жизни; Он высвобождает материю из плена поверхностной инертности, ломает успокоительную лживость прямой линии, под его рукой все начинает извиваться в конвульсиях: пашни, колосья, деревья и камни; возвращая всему сущему живой трепет и ритм изначального вращения, он обнажает тайны вселенских вихрей, неуловимого и неукротимого произрастания трав, бурного движения микро— и макрокосмов, неустанного порыва и становления природы. Вот он на портрете, в котором он вновь пытается разгадать загадку собственной души; на фоне бирюзовых языков пламени, извивающихся в каком-то судорожном демоническом движении, — вот он во всем своем убожестве и во всем своем величии. Лицо в клочьях рыжеватой бороды выражает ужас, безумный страх и в то же время ожесточенную решимость. Это автопортрет человека, который побывал в аду, победил ад и вырвался из преисподней, но знает, что завтра, а может быть, даже еще сегодня вечером, под его ногами снова разверзнется бездна. Это человек, который сгорает в адском, всепожирающем огне, языки пламени лижут его лицо, отражающее зловещие отблески. Это смертельно раненный, затравленный человек, но и в кольце пламени он не отрекается от самого себя и поднимает против враждебных сил гордый и беспощадный голос протеста. Его пронизывающий взгляд суров и ужасающе неподвижен, губы упрямо сжаты, изможденное, осунувшееся лицо напряглось в ожесточенном усилии воли, и каждый мазок еще и еще раз свидетельствует о неумолимой, чудовищной борьбе, в которой уж нет ничего человеческого. Эта напряженная композиция, с ее строгой архитектоникой и монументальной графичностью, в которой Винсент достиг высших пределов выразительности, убедительно свидетельствует о торжестве его творческой мощи, но тем мучительней подчеркивает трагический контраст между существом во плоти и крови, терзаемым недугом, изможденным и растерянным, которое смотрит на нас с портрета, и великим художником, которым этот загнанный человек хочет оставаться вопреки всему. Этот портрет не просто картина — это деяние, драматическое самоутверждение — в нем чувствуется сила клятвы и мощь вызова.

Не совсем уверена, что подобрала верный автопортрет к этой цитате. Однако, пусть будет. Если кто знает, какой именно автопортрет имел ввиду Перрюшо - подскажите, буду благодарна.

Теперь ему кажется бесполезным все. Зачем? К чему? Неудачник, поверженный, инвалид, живущий на чужие средства, — вот кто он такой. «В настоящее время я спокоен, даже слишком спокоен», — пишет он в эти дни матери. Спокоен? Он снова поднимается на вершину холма, где над хлебными полями с карканьем носятся вороны, под мышкой у него холст метровой длины. Это семидесятая картина, написанная им за девять недель, что он прожил в Овере. Безысходная тоска водит его рукой, прокладывает на полотне среди рыжеватых просторов хлебного поля глухие тропинки, которые никуда не ведут. Над рыжеватым золотом созревших злаков небо, какого-то необычного синего цвета, швыряет в лицо художнику полет своих зловещих птиц. Спокоен? Для человека, написавшего этих «Ворон над полем пшеницы» — картину, где спутанные тропинки и небо, наполовину слившиеся с землей, как бы заранее отнимают всякую надежду, — что остается в жизни? Ничего, кроме бездны.