Цитаты из книги Стихи обо всем

Дорогие мои, бедные, добрые, полуживые… Все мы немного мертвы, все мы бессмертны и лживы.

Так вот для чего это лето стояло в горле как кость и вода: не утешеньем, ни счастьем не стало, а благодарностью – да.

«Отрок, родившийся в этот срок – гневлив, суетен, боязлив, по-женски непостоянен. Способен тайно лгать и отличается позорной неправедностью» …

Все это про меня.

О, эта мука детских фотографий людей, которых мы любили или любим (все эти уши, ёжики и лбы), она не в том, что все они – жемчужины, не в том она, что мы им – не нужны, а в том, что мы про них уже всё знаем, а им не видно – собственной судьбы.

– Какого хрена, – спрашиваю, – мучить меня любовью, когда мне надо о пенсии – думать.

Потому что в смерти – не в постели: ни втроем не будешь, ни вдвоем. Каждый погибает, как умеет, каждый умирает о своём.

А девочка еврейского народа (и русского) сказала в сентябре, что если и убьёт её природа, то только яблоком по голове.

– Ося или сеня, запомни: всё, что здесь останется от нас – каких-нибудь пять-шесть стихотворений, осенних, гулких, яблочных, весенних, ни от чего не защитивших нас.

Но пока ты ещё жива и у тебя – первая в жизни течка, я хожу за тобой с белой наволочкой – и везде, где успел, подстилаю. А между прочим, собачья кровь – сначала мелкая, будто сечка, а потом – виноград раздавленный, тёмно-красная и густая.

Любая женщина – как свежая могила: из снов, из родственников, сладкого детей.

В общем, война не война, сон не сон, смерть не смерть, жизнь не жизнь, дым не дым. Каждый летит в пустоту, каждый думает, что любим.

Так вот во что – створожилась любовь: сначала ела, пела, говорила, потом, как рыба снулая, застыла, а раньше – как животное рвалось.

А чтобы быть еще любимей вами (а это, кстати, мне всегда хотелось, но, видно, не сумел я лучше стать) – так вот

теперь вниманье, это важно:

я никогда быть не хотел отважным, но я хотел – смешить и ужасать, смешить и ужасать, Вплоть до могилы.

– И последний вопрос. Если следовать Вашей образной логике, кем бы Вы хотели стать в конце сериала: победителем, жертвой? Ну, хотя бы гипотетически? – Национальной святыней. Только – почему гипотетически?

4. Мне нравятся стихи, когда они летят, но до чего ж они со мной не схожи: я так хочу в их белоснежный сад, они ж над Бабушкинской маются, кричат, голодные, как стая ворончат, – в них слишком много черноты и дрожи.

Я – это очень, очень просто: немного тщеславья, немного терпенья плюс тела бледного кулёк, который я тащу через года, как будто что-то ценное таскаю (ведь даже я подвержен тленью). я этого не понимаю.

… смерть не смерть, дым не дым, рай не рай, ад не ад, дом не дом. Каждый летит один, каждый думает о своём.

Пусть мы превратились в траву, но отношения с теми, кто нас любил, для них никогда не кончатся.

потому что (его) стихи не растут как приличные дети, а прорастают ночью, между ног, и только раз рождаются в столетье поэт-дурак, поэт-отец, поэт-цветок.

… Но если вдруг они все замолчат и перестанут плакаться, как дети, они почувствуют, что через низ сейчас (как через нас живых, пять-шесть секунд назад) проходит розовый и серый ветер.

И серый ветер – всех печальней нам, А розовый – счастливей, чем мы знали. И в этом больше одиночества, чем там: Когда нас не любили и бросали.