Парижские тайны: Роман. Т. 1

Хворижские тайны

Одним холодным ненастным вечером, атлетического телосложения человек в сильно поношенном сюртуке и низко надвинутой на глаза шляпе пробирался по узким зловонным улочкам Хворижа к своей новой съемной меблированной каморке, из которой было удобно наблюдать за семьёй сапожника Штяпа. Этот бедный, но честный трудяга, сохранивший в своей простой душе проблески истинного благородства и представления о морали, был на грани полнейшего разорения, которое могло привести к тому, что его семья оказалась бы на улице, а его прекрасная юная шестнадцатилетняя дочь вынуждена была бы продавать себя за еду для своих десяти больных братьев и сестёр, ленивой, равнодушной, отупевший от лицезрения пороков и нищеты матери и сумасшедшей бабки. Обшарпанные дома теснились на зловонной набережной, глядя друг на друга немногими окнами в трухлявых рамах. В арочных входах гулящие девицы, пошедшие по кривой дорожке из-за несправедливости общественного строя, несовершенной системы правосудия и всеобщей развращенности, ставшей бичом простого люда, предлагали себя за гроши редким прохожим. Кто-то отмахивался от них, разразившись мерзкой руганью. Кто-то же брал девицу под локоток и вёл её в тень подворотен, плотоядно усмехаясь, позабыв о стыде и своём человеческом достоинстве.

Внезапно из самого темного угла, скрытого под навесом лавочки, чей хозяин бессовестно обманывал своих покупателей, раздался приглушенный голос:

- Пойдём, тяпнем купоросу.

- Нет, - просипел кто-то в ответ. - Мой шмель совсем отощал. Я громщик, я не из зябких, но последнее время не люблю, когда наземь брызжет вишневый сок, не могу я больше никого остудить, не хочу никого пером исписать, Прихлоп. Лучше уж просто быть кокарем… Так, видать, решил всемогутный. Видишь вон ту лошадку под висячим светником? Можно загнать её к живодёру за пару су.

- Неужто ты накрылся, Прирез?

- Всякий находит на себя управу, как долбят хряки. Я хочу быть чист перед дворниками. Хватило с меня и пятнадцати годков кобылки.

- Ну не, я шавать не хочу. Но эту клячу я бы слямзил. Чья она?

- Какой-то блахародной мадамы, которая шашни водит с кем-то на третьем этаже, за серой дверью. Тссс… Здесь кто-то есть!

Незнакомец оставил на время двух бандитов, неслышной тенью проскользнув мимо них в грязную прихожую. Поднявшись на третий этаж, он увидел ту самую дверь, о которой говорили Прихлоп и Прирез. За дверью слышались голоса. И вот что можно было услышать, приникнув ухом к двери:

-… Поскольку всех женщин неодолимо тянет к шалости и интригам, у них есть лишь два пути: найти себе тайную постыдную страсть в лице любовника, не годящегося и в подметки их мужьям, или же пуститься в благотворительность, опять же тайную.

- А если женщина уже пережила все этапы тайных страстей? – послышался прелестный голос в ответ, голос, полный неизъяснимой силы и внутреннего благородства. По этому голосу было слышно, что никакая грязь не могла запятнать его обладательницу, ибо даже предаваясь страстям, она была выше их. Страсти не были для неё грехопадением, как для многих слабых женщин, но лишь минутной слабостью, капризом, как это могло было быть для мужчины.

- Что ж, тогда она может посвятить все свои мысли богу и скрытому служению людям. Возможно, у этой женщины есть какие-нибудь пропавшие без вести дети или иные родственники. Тогда нет ничего проще: помогать сиротами и обездоленным, искать свои людские пропажи и умываться слезами, думая о грехах, пороках и страданиях человечества.

- А нет ли для женщин иного пути, монсеньор?

Как близки были эти речи нашему незнакомцу! Читатели уже наверняка догадались, кем он был. У грязной двери, в вонючем доме, не страшась испачкать свои тонкие, но сильные руки, согнув свою стройную мускулистую спину, прижавшись изящно очерченным ухом к ржавой замочной скважине, стоял наследный принц крови Рудольфино Эжен-Маре Фердыщенский Младший.

Дальше...

А в тёмной коморке по другую сторону двери проходило внеочередное собрание тайного общества Анонимных Благодетелей в составе прелестной тридцатилетней графини Само д’Овершенство и благородного герцога Денегнекуда Деващенского. Этих людей не развратило ни богатство, ни поклонение обожателей, ни та вседозволенность, которой могут наслаждаться только сильные мира сего. Господин Фердыщенский сжал стальные пальцы на дверной ручки, дёрнул на себя дверь и гордо вошёл в комнату.

- Друзья мои! – воскликнул он в благородном порыве. – Позвольте вас называть так – моими друзьями, потому что в ваших речах я слышу то, что ближе всего моему сердцу и моим взглядам! Могу ли я присоединиться к вам в ваших великодушных рассуждениях и общественных начинаниях, поделиться с вами своим опытом и думами?

Разве могли герцог Деващенский и графиня д’Овершенство отказать такому внезапному гостю в своём обществе и поддержке? Конечно, нет. Столько грации, гибкости, силы и благородства было в его осанке, столько искренности и справедливости – в его речах!

И вот несколько минут спустя любопытные соседи могли услышать следующие речи, произносимые тихим голосом, но с неугасимым жаром и убеждённостью:

- … ведь женщина может отдаться во власть своим низменным инстинктам, стать подлым и извращенным существом, погрязшем в пороке и разврате, жестокости и подлости. И это не только женский путь!

- Увы, сударыня, увы. Зло не дремлет. И если бы не такие благородные, бескорыстные и увлеченные люди, как мы с вами, черти давно бы выбрались из ада и разогревали свои сковороды здесь, на земле.

- Как вы правы! Но постойте, возможно, вы могли не понять мои идеи и рассуждения, позвольте повторить вам еще всё с самого начала!

Час спустя высокородные господа и прекрасная дама перешли к новой волнующей их теме, к теме, которая представляла интерес не только для них, но и еще для трёх человек, которые были свидетелями этого разговора. Один из них, как оказалось, незаметно сидел в потайной комнатке, примыкающей к каморке, приютившей наших Прометеев. В благородстве этого скрытого – и не без причины! – слушателя не приходилось сомневаться: достаточно было бросить взгляд на его высокий лоб, обрамленный черными кудрями, на горделиво очерченные губы и тонкие пальцы аристократа. На крохотном столике перед незнакомцем стояла свеча. Рядом лежала стопка бумаги, исписанной мелким красивым подчерком. Благородный господин тщательно конспектировал все те разговоры, что доносились из-за стены… Двое же других свидетелей разговора не были столь красивы и благородны, напротив, их мерзкие лица, отмеченные печатью зла и порока, казалось, не несли в себе ничего человеческого и светлого. Это были уже знакомые читателю Прихлоп и Прирез, задумавшие не только украсть бедное благородное (как мы узнаем позже) животное, но и ограбить представителей общества Анонимных Благодетелей.

Ничего не подозревающие благодетели продолжали свой разговор.

- Где же вы живёте, монсеньор? – поинтересовалась Леди Само.

- Я только что поселился в доме господина д’Абракадабра, поближе к бедным и обездоленным, - ответил Фердыщенский.

- В доме? – не сдержав возмущения, воскликнул герцог Деващенский. – Да разве же это поближе?! Моя же благородная натура побудила вести меня двойную жизнь, каждый день, рано утром я покидаю свой дворец и иду жить в подвал, полный бедняков, где несчастные женщины рожают своих бедных малюток прямо на грязных матрасах, а их опустившиеся мужья бьют их чайниками, лопатами, отрезают собакам ноги, мучают бездомных котов и детей! И все они тяжело больны.

- Так это поправимо! – воодушевился Рудольфино. – У меня есть превосходный доктор-негр…

- Доктор-негр, говорите? Да-да, доктора-негры нисколько не хуже белых докторов, как чёрные коровы не хуже белых, а белые не хуже рыжих, а рыжие почти так же хороши, как коровы в пятнышку.

- Как верно вы рассуждаете! Сразу видно образованного и тонко чувствующего человека! С докторами ведь главное что? Чтоб они не были такими подлыми как Полли-Долли!

- Что?! – воскликнул Деващенский, побледнев и схватившись за сердце. – Этого не может быть! Неужели вы знаете этого подлеца Полли-Долли, который свёл в могилу пятерых моих тётушек, десять замечательных знакомых дам и пятнадцать незаконнорождённых детей, а сейчас использует свои грязные таланты в таких сферах, о которых я не могу говорить при дамах?!

- Если вы о том Полли-Долли, что с отвратительным крючковатым носом и лицом, свидетельствующем о массе скрытых пороков, то да, это он!

- Надо найти и покарать его!

- Прежде надо его испытать. Вдруг в нём осталась хоть капля сострадания и раскаяния…

- А после наградить или покарать. Как верно, как точно!

- Но как понять, сохранилось ли что-то человеческое в этих несчастных, заблудших созданиях, или же они навсегда потеряны для общества? – поинтересовалась у Рудольфино д’Овершенство.

- Разве я не сказал вам? Ведь я отличный физиономист, я вижу суть людскую. Вот, скажем, хозяйка этого дома, мадам Футыжнах, - мерзкая старуха с красным носом, с бородавкой на щеке, в грязном парике – воплощенное зло.

- Но как?..

- Элементарно, миледи. По ней сразу видно!

- Как это чутко, - отвернувшись в сторонку, сказала сама себе Леди Само.

- Жаль, что я никогда не обладал такими талантами, - склонив голову, тихо рассуждал Деващенский. – Но теперь я вижу всю справедливость этой науки. Ведь, скажем, моя соседка по подвалу Щебетунья – настоящий ангел! И это видно по её ангельскому овалу лица, нежной коже, белокурым волосам, прелестной ножке, прехорошенькому платочку. Всё это показывает, что она осталась чистым и невинным созданием, вопреки всем ужасам, в которые её загнало наше несовершенное общество, несправедливая правовая система. Нужно непременно устроить ей проверку. И на это я не пожалею ни сил, ни времени, ни денег. К тому же это так интересно и благородно!

В наступившей тишине можно было различить скрип пера анонимного слушателя за стенкой и невнятное бормотание Прихлопа и Приреза:

- Ты мне говоришь, пойдём подслушаем у двери, о чём говорят наши будущие жертвы.

- А ты мне на это отвечаешь, мол, конечно, а потом еще обсудим наши подлые коварные планы.

- И этот благородный господин чуть было не нарушил наши планы.

- Но нет, он тоже один из этих толстосумов, и теперь у нас будет на один тугой кошелёк больше!

- Что-то я чувствую, как во мне просыпается совесть. Речи эти людей задели потаённые струны моей воровской души. Так послушай же, как я пришёл к раскаянию.

- Что? – чуть громче обычного проскрежетал Прихлоп. На его внезапно посиневших губах выступила пена.

- Вот эти подлецы, что хотели украсть вашу бедную клячу, госпожа д’Овершенство! – Дверь распахнулась. В дверном проеме появилась стройная фигура возмущенного Рудольфино, услышавшего шум за дверью.

- Но это не кляча, а превосходная лошадь голубых кровей – лошадь Чарли, которую мне пришлось замаскировать под клячу, чтоб она не вызывала подозрения!

- Как вы умны и прекрасны, миледи! Но сейчас у нас есть возможность испытать и покарать этих негодяев на месте! О, что я вижу? Один из них трясётся в судорогах, звериный оскал искажает его лицо.

- Да у него же эпилепсия!

- Только не эпилепсия, - взволнованно выдохнула Само. – Это самая мерзкая и подлая болезнь, накладывающая отпечаток позора на всю семью и всех знакомых больного! Что же делать?

- У меня есть пистолет! Только пуля в висок сможет избавить этого несчастного, мерзкого безумца от его гадкой болезни и нечестивой жизни!

- Постойте! – донеслось с лестницы. Все обернулись к бегущей к ним молодой женщине, чьё красивое лицо несло на себе печать развращенности и злости.

- Клара… - прошептал Рудольфина, закрывая глаза бледными руками. – Снова ты, женщина, разрушившая мою жизнь, женщина, преследующая меня все эти годы, желая получить мой титул и мои богатства.

- Нет, Клара – это я! – раздалось из соседней комнаты. Оттуда вышла дама, выглядящая чуть старше незнакомки на лестнице, но такая же прекрасная, злобная и порочная. – Я нашла твой платок с инициалами в подворотне и поняла, что ты где-то рядом. Потом я нашла на лестнице черновик письма, которое ты хотел отправить нашему давнему знакомому Крэрфу, из него я поняла, чем ты занимаешься теперь, на что ты тратишь богатства, которые должны быть по праву моими. Но теперь ты от меня не сбежишь, Рудольфино, потому что вот эта девушка на лестнице – наша пропавшая дочь Сара!

- Этого не может быть! Наша малютка давно умерла!

- Нет, Рудольфино. Посмотри на этот чудесный серебряный медальон на шее нашей дочери. Ведь именно его ты сам подарил ей при рождении!

- Да, да… теперь я вижу.

- Постойте, принц! – Деващенский взял Фердыщенского за локоть. – Я знаю, кто эта девушка. Эта мерзкая воровка, которая украла медальон у моей соседки по подвалу – Щебетуньи.

- Как?! Вы знаете это прелестное, чистое дитя, которое я вытащила из омута нищеты? – прошептала Леди Само.

- Вообще-то это я её спас… - тихо промолвил Деващенский.

- Это объясняет её благородство, врождённую чуткость, сдержанность и скромность. Она ваша дочь и она здесь! Щебетунья! Выйди к нам! – высоким красивым голосом позвала д’Овершенство.

Открылась еще одна дверь на лестнице и оттуда вышло прелестное нежное создание – Щебетунья, она же Жанна-Снежанна, она же принцесса Сара-Октавия. Она была бледна, смущена, черты её лица заострились, а щеки покрывал нездоровый румянец.

- Я недостойна быть здесь. Среди таких благородных людей. Мой грех не искупим. Он будет терзать меня всю мою жизнь.

В этот момент темноволосая самозванка-воровка осознала, что её подлый план раскрыт, она издала звериный рык и кинулась с ножом на Щебетунью. Но по пути она споткнулась о ноги всё еще бьющегося в конвульсиях Прихлопах, упала на него – и нож воткнулся прямо ему в грудь. Прихлоп затих. Изумлённый Прирез упал на колени перед Рудольфино, умоляя покарать его за все его беззакония, бесчинства и прегрешения. Но благоразумный принц приказал ему встать с колен и произнёс:

- Я вижу в тебе истинное мужество и благородство. Ты сохранил чистые помыслы и безгрешную душу в этом земном аду. Возьми же мой кошелёк, полный золота и живи честно!

Все были растроганы этими великодушными словами. Тишину нарушил горестный вой Клары, графини Ангальт-Хренской:

- Что же будет со мной и этой воровкой?!

- Сейчас я расскажу вам о несовершенствах судебной системы, о том, что я думаю о смертной казни и тюрьмах, а потом решу, что с вами делать: сдать правосудию, ослепить, использовать в наказании других злодеев или изгнать, - промолвил Рудольфино.

Но в этот момент открылась еще одна дверь и, шатаясь и вращая безумными глазами, на лестничную клетку вышел Жак-жан-Жак Кюре, подлый нотариус, разоривший немало благородных семей, скрывающий под маской напускного благочестия низменный порок сластолюбия. Он протянул потные руки к Кларе и пал перед ней на колени:

- Сжалься, Богиня Любви. Подари мне хоть минуту своих ласк. Я умираю от страсти. Сцены разнузданного сладострастия сжигают мой мозг и моё тело.

При этих словах Щебетунья бледнеет еще сильнее и падает прямо в руки своему отцу. Не выдержавший бури страстей нотариус валится на спину, бьётся в конвульсиях и умирает. Юная девушка испускает свой последний вздох вместе с ним. Раскаяние убивает Клару: её сердце разрывается от ненависти к себе. Леди Само смотрит влюбленными глазами на убитого горем Рудольфино.

Воспользовавшись разыгравшейся драмой, из ещё одной двери выскальзывает незнакомец, прижимая к груди стопку исписанной бумаги…

- Вы выкинули телевизор и в свирепой ярости перегрызли кабель, вводивший в ваш дом зло и порок "Рабыни Изауры"? Тогда мы идем к вам! - "Парижские тайны" Эжена Сю.

О, друзья мои! Воистину, эта книга - идеал, канон, совершенство - категорически не моей книги. Сентиментальная, неправдоподобная, вычурная, донельзя примитивная мыльная опера в худших традициях наивнякового романтизма и баснослословного идиотизма.
О, иногда мне даже доставляло удовольствие гадать, какой именно рояль-многоножка сейчас запрыгнет на шатающийся и уносящийся хохоча в закат вагонный состав сюжета. Почему многоножка? Потому что в любой бредовой и сказочной ситуации автор непременно изощрялся так, чтобы вплести в один сюжетный поворот всех героев романа. А фантазия у него бурная.! Эх, эту бы энергию, да в мирное русло.
Я уже молчу о нравоучениях, которые, чем ближе был финал романа (а скорее – маразм автора) тем чаще орошали мой мозг потоками псевдомудроствований и утопических реформ общества. А этот совершенно нелепый и неумелый с художественной точки зрения ход конем - попытка вплетения тюремных морализаторских историй, якобы подтверждающих всевозможные теории автора о преступлении и наказании - это ж просто апогей наивности и графоманства в одном флаконе!

Однако, не зря же я выдалбливала свой мозг страницами бессмертного творчества Эжена Сю (как Вы там в гробу, не устали еще вертеться?). Надо бы сказать и пару слов о безмерно «любимых» героях романа!

Родольф, лицедействующий принц, возомнивший себя богом, вершителем судеб, десницей, награждающей праведников и карающей грешников. Уже сама роль поневоле делает из возможно вполне нормального человека – морального урода. Мне претят люди, обладающие неограниченной и необъяснимой властью над другими. Она досталась им задарма, за так, как красивое личико иному человеку, и пользоваться ею направо и налево – это какое-то читерство! Слава богу, что сие безумное существо лишь плод неуемной фантазии автора.

Кстати, о его дражайшей госпоже Клеманс, «с ангельской красотой и добротой». Двуличие и жестокость этой лицемерки по отношению к своему мужу, больному тяжким заболеванием и за это проклятому ею – воистину предел подлости. У меня прям внутри всё переворачивалось, когда она его чехвостила за то, что он, подлец такой ничего ей не сказал. Позвольте, но всё открылось в день свадьбы! И какого лешего ты тогда ребенка от него завела, когда уже всё открылось? Воспользовалось им и его любовью как продажная девка, а потом облила презрением и добила предложением дружбы и крушением надежд на взаимность. Ещё один взрыв ярости и негодования.

И, наконец, завершу свой поток восторгов на Лилии-марии-амелии. Создание более раздражающее трудно себе представить. Унылая амёба, по сравнению с которой эмо – концентрат жизнелюбия и оптимизма. Вечно нюнится, меланхолично вздыхает и убивается по надуманному поводу. «Ах, со мной говорили на «ты» отребье Парижа» - и – нервическая дрожь, обморок, а то и припадок. Честно признаюсь, я порывалась перечитать какие-нибудь главы, чтобы понять, была ли она проституткой? Ибо не верится, что можно такую истерию устраивать только потому, что росла не там, где хотелось бы.

Однако, я боюсь покусать кого-нибудь если и дальше продолжу рассуждать об Эжене Сю и его графоманстве. Категорически не советую вам даже смотреть в сторону этой книги, за сим откланиваюсь и ухожу праздновать завершение одного из самых трудных читательских этапов на моем пути.
Виват армии терракотовых носков и «Задумчивым ползунам»!

Вероятно, в момент выбора бонусной книги организаторы "Долгой прогулки" ощущают себя кем-то вроде Павла Дурова, который бросает из окна офиса пятитысячные банкноты. Он весь такой няшный и весьма либертарианский стоит в белой рубашке, аки Д'Артаньян, а люди внизу визжат, дерутся за денюжки и вообще всячески развлекают светлейшего. Действительно, по масштабам генерируемой драмы "Долгая прогулка" уже тянет на хороший такой выпуск Андрея Малахова, и то ли ещё будет, особенно учитывая бонусные книги. "Шантарам", "Парижские тайны"... Если бы Коэльо писал кирпичи, я был бы почти уверен в будущем, а так оно таит опасности и страдания. "Критика чистого разума", "Улисс", нетленки Оксаны Робски - in the grim darkness of the far future there is only war.

На самом деле, если уж совсем начистоту, Сю не так уж и плох. Если вы в детстве читали Сабатини, Штильмарка и особенно "Графа Монте-Кристо", вы внутренне готовы и даже можно сказать на нужной волне. Проблема в том, что вот Эжен Сю, он ни разу не Дюма, хотя шедевральный "Граф" был написан вроде как на волне успеха "Парижских тайн". Если бы мне было лет 12, было бы полегче. Возможно, благодушности и умилительности многим добавляет экранизация с Жаном Маре. Если вы не застали ту эпоху и слабо себе представляете масштабы личности, то спешу сообщить, что Маре в свои-то годы был ох как крут - примерно как нынешние Хиддлстон, Камбербетч и Гослинг вместе взятые. Этакий романтично-загадочный мускулистый красавец с томным взглядом - девушки были без ума. Но, увы мне, кино я не видел, из приключенческих авантюрных романов вырос, и вообще, этот безжалостный мир меня ожесточил. Поэтому мне пришлось тяжело.

С первых же страниц - Поножовщик, Певунья, купорос и, простите, старая хряпка. О боги, мои глаза видят боль! Потом меня немножко попустило, но тут взгляд мой упал на счётчик страниц внизу экрана. Очнувшись некоторое время спустя, я расчертил на листочке график недельного одолевания романа. График я потом провалил безоговорочно и нет мне оправдания, но всё же попробую.

Итак, дамы мои и господа, благородные читатели, я утверждаю, что категорически невиновен, а виноват во всем этот прохвост Сю. Судите сами - в авантюрном романе он не сумел состряпать ни одной мало-мальски стоящей интриги, а что всё же осилил, то проспойлерил заранее. Сюжет выстроен на череде невероятных совпадений и счастливых случайностей, которых хватило бы на несколько десятков голливудских блокбастеров. Периодически автор срывается в многостраничные философствования о прогрессивном устройстве общества, которые ещё не так страшны, и восторженно-пасторальные описания природы/интерьеров/девушек/девушек на природе/девушек в интерьерах, и это совсем финиш. Каждую минуту меня не оставляло ощущение, что надо мной так изощрённо издеваются, а мне это где-то даже нравится. Сначала я хотел написать рецензию в стихах, рецепт или смешную пьесу, но решил, что хотя бы остатки чести и достоинства я оставлю при себе. А что до романа, то достаточно сказать, что главной интригой для меня было то, была ли Певунья проституткой или нет. Вот Достоевский про Соню мог написать и написал, а Сю всё мялся и сыпал двусмысленностями. Ну и фраза "при мысли об этом его мужское достоинство восставало" тоже очень хорошая, хотя относится к нравственным метаниям героя и отвращению к несправедливости, а не к тому, о чем вы подумали.

На этом у меня всё, разрешите откланяться.

…- Ах ты, чёрт!.. Ой… Ай!!! – табуретка под ногами закачалась, я попыталась удержаться за что-нибудь, тщетно похватала руками воздух и рухнула на пол, с ужасом успев увидеть, как на меня с антресолей вместе с ошметками застарелой пыли падает толстенный, с обтрепанными страницами фолиант …
Потирая ушибленные места, приподнялась с места, всмотрелась сквозь облако поднявшейся пыли во что-то огромное, вздувшееся от времени - и при этом невероятно загадочное и притягательное…
-Ааааапчхи! – пытаюсь сдуть слой пыли и приоткрыть страницу этого нечто… О, да это фотоальбом! Боже! От каждого снимка – а их здесь судя по всему не менее тысячи – веет стариной и….тайнами. М-да…. Эх, плевать на невыглаженное белье и непроверенные тетради: такая удача! Обожаю покопаться в чужих судьбах-жизнях!..

Хм, страницы потрепаны-потрепаны, но и сквозь следы времени явственно проступает четкое деление страниц на белые и черные…. Интересно, с чем это связано?!..

Открываю черную…. «Старая женщина, закутанная в красную клетчатую шаль, в старом чепце из черного тюля, из-под которого вылезали седые пряди… Ее костлявое лицо с крючковатым носом, старое и обветренное, все в морщинах и пятнах, выражало циничную, жестокую радость; единственный красно-желтый глаз сверкал, как пылающий уголек; хищный оскал губ под длинными волосками обнажал три-четыре пожелтевших и полусгнивших зуба» - ничего себе видок! Рядом мальчишка – «болезненное и хитрое лицо его, такое же серо-желтое, как его волосы, выражало в этот момент насмешливую, дьявольскую жестокость». Всматриваюсь: рядом со старухой и подростком – что-то огромное, жуткое, невероятно агрессивное и….какое-то несчастное, что ли. Читаю подпись - французский язык! Вот и пригодился мамин русско-французский словарик… Трудно разобрать, но вот: «Сычиха, Хромуля и Грамотей».
Злодеи какие-то… Правда, вот этот громила… как его.. Грамотей? что-то в нем есть… подкупающее… И взгляд какой-то: вникуда… Впрочем, рядом еще одно фото – «прикованный цепью, охватывавшей его ногу, к огромному камню, лежавшему посреди подвала, ужасный, чудовищный, со всклокоченной гривой нечесаных волос, с длинной бородою, с пеною на губах, одетый в окровавленные лохмотья…». Неужели это тот же самый человек? Но что же с ним произошло?

Вот еще – снимок на черной странице. О, сколько текста под фотографией: «нечестивец, мошенник, лицемер, кощунственный хулитель всего святого, человек хитрый и ловкий, умеющий скрыть свою глубокую безнравственность». И дальше – не могу разобрать - «Аббат Поли… Полидори»…. Что-то знакомое… А к странице степлером прикреплен лист: «Задача № 1:
«пробудить в юноше любопытство полупризнаниями о сказочной жизни иных королей прежних времен; … воспламенить воображение юного принца красочными рассказами о празднествах и любовных похождениях, которыми прославились царствования Людовика XIV, регента, и главным образом Людовика XV ;...убедить мальчика, что сладострастие, даже чрезмерное, не только не развращает принца, богато одаренного от природы, по, напротив, делает его милосерднее, великодушнее по той простой причине, что счастье неизменно смягчает, облагораживает человека высокой души.»
Прям какой-то гуру, выбравший себе жертву и составивший программу по совращению чистой души… Брр.

Ё-моё. А это что-за лицо?! На фоне черной страницы – фальшивая маска: сразу видно – лицемер, пройдоха, притворяющийся благодетелем. Встречали таких, угу, плавали – знаем. Тьфу, и какая-то жутко-болезненная похотливость во взгляде, и слюна стекает с уголка губ. Брр. Отвратительное зрелище.
Подпись: "Жак Ферран". Кажется мне, что примерно так и должно выглядеть исчадие ада....

О, какая красотка!!! Лет тридцати (но, возможно, просто хорошо сохранилась!). Кстати, да, уверена, что она старше: на лице просматриваются следы холодного эгоизма, а я где-то читала, что «человек долго сохраняет молодость с куском льда в груди».
Подпись под снимком – «Сара». На стикере, приклеенном к странице, мелким почерком: «Немало людей, введенных в заблуждение собственной внешностью, рассматривают ее как явное доказательство своего будущего призвания. Один находит у себя чрезвычайно воинственный вид, он воюет; другой — вид поэта, он слагает стихи; третий — вид конспиратора, он конспирирует; четвертый — вид политика, он политиканствует; пятый — вид проповедника, он проповедует». Что-то есть в этом заключении, ага.
Но интересно, почему эта сентенция расположена рядом со снимком некой Сары? Впрочем, попробую угадать: судя по гипервеличественной осанке и посадке головы, эта дама как пить дать мнит о себе как о царственной особе! Бывает-бывает… Впрочем, ну ее… Столько злобности во взгляде!

В альбоме еще не менее десятка таких же черных страниц… Напрашивается вывод, что на всех них размещены снимки ужас-ужас каких черных личностей. Бррр. Злом, пороком, агрессией, хитростью веет от каждого взгляда, даже в целом от фигуры, облика… Меня это смущает. Я всю жизнь пропагандирую теорию, что нет черного и белого, всё - полутонА. А тут как-то...
Впрочем, невероятно хочется глотка свежего воздуха.
Открыть что ли белую страницу?! Впрочем, стоп. Среди белых страниц выделяется несколько особых: листы бумаги как будто разбухли, покрыты серыми пятнами и разводами… Уж не рыдали ли над этими снимками, не слезами ли политы эти фотоснимки?!

Внимательно рассматриваю снимок, на котором еле-еле угадываются лица и фигуры – немощные, слабые, обессиленные… Семейство Морель. Нищета как она есть…. Всматриваюсь в их обескровленные лица, согбенные спины...
Вот, еще одно фото - г-жа де Фермон и ее дочь. Рядом размашистым почерком приписано: «В разгаре обрушившихся на человека невзгод наступает такая пора, когда будущее рисуется столь ужасным, что даже самые энергические натуры, не решаясь взглянуть прямо в лицо своим бедам, закрывают глаза и стараются обмануть себя безрассудными иллюзиями». Да, понимаю: по лицам видно, что снимок сделан в момент, когда и иллюзии уже помочь не могут….

Боже…. Какое лицо….. Совсем девочка… (Надо откашляться, странный комок подступил к горлу). Одухотворенность, возвышенность, доброта - вот что наполняет каждую черту лица.. Но почему-то глаза опущены и смотрят куда-то вбок: какой-то грех лежит на душе у этого чистого создания?! И какое-то горе явно наложило отпечаток на лицо этой незнакомки...
И вот еще: что-то приколото к странице с фото... Написано мелко, не могу разобрать: что-то про происхождение.... Нет, неразборчиво... Эх, жаль. Так хотелось что-нибудь узнать об этой милой девочке с таким необычным именем - Певунья...

….Простите. Отсморкалась, попила воды…. Эээ, да, я смотрю, к разводам на страницах прибавились и лужицы моих слез… Не, ну а как же: по больному и по святому бьют эти фотографии – как тут удержишься-то?! Чужая боль рвет сердце не меньше, чем своя...

Господи, есть хоть что оптимистично-позитивное в этом альбоме?! Устала я как-то от горестей и пороков….
Открываю белую страницу… Судя по несколько наивной логике составителя фотоальбома здесь должны быть те, которые "в белых одеждах". Посмотрим-посмотрим...
Ой, а я ведь не прогадала: ммм, какое благородное, мужественное лицо!!!!! Подпись – «славный Вальтер Мэрф».… Вставлен листочек, читаю: главная заслуга – передал воспитаннику «сознание того, что справедливо, честно, великодушно, и отвращение ко всему низкому, подлому, мелкому». Всматриваюсь в его умные глаза… Хотела бы я иметь такого старшего товарища, да!
Довольно потираю руки. А чего хмыкаете? Ну да, люблю правильно-мужественных людей (но только в книгах! В жизни их правильность бывает порой слишком скучна и предсказуема!).

А это кто?! Не ошибся ли составитель альбома: что делает этот уголовник на белейшей и чистейшей странице?! И подпись какая-то странная… Погоняло какое-то, прости-господи: «Поножовщик»… О, обрывок письма… Читаю: «каких только мыслей я не набрался... с тех пор как узнал вас и вы мне сказали два слова: «Ты сохранил еще мужество и честь». Диву даюсь, сколько я думаю теперь. Странное дело, что два слова, всего два словечка сделали со мной такое... И то правда, бросьте в землю два крохотных зернышка пшеницы, и из них вырастут большущие колосья». (В носу защекотало). Хм… Гм… Ну, поняла-поняла я, что слишком сентиментальна! Но ведь это, судя по всему, заблудшая душа, вставшая на праведный путь!!! Разве не трогательны такие судьбы?!

Переворачиваю страницу и меня бросает в жар – от смущения и какого-то чисто женского благоговения. Какой мужчина! «Прямая, гордая посадка головы; вьющиеся каштановые волосы обрамляют его широкий, открытый, благородный лоб; взгляд у него ласковый, исполненный достоинства; когда он обращается к кому-нибудь с присущим ему остроумием, в его тонкой чарующей улыбке обнажаются два ряда жемчужных зубов, белизну которых оттеняют темные тонкие усы; такого же цвета бакенбарды обрамляют безупречный овал его бледного лица вплоть до слегка выступающего вперед подбородка с ямочкой». Пойду налью себе чаю… Чего-то аж сердце забилось сильней обычного, надо успокоиться…
Вернулась к странице с портретом того самого прекрасного мужчины. Стоп, я не поняла. Сотни вклеенных в фотоальбом страниц – похоже на какой-то трактат… Читаю… Да! Это трактат!!! Ух ты. О переустройстве мира!!! О воспитании!!! О системе наказаний!!! Ничего себе!!! Надо отсканировать и отнести коллегам! Тут же панацея от всех социальных бед: может, попробуем выстроить воспитательную систему нашего лицея на основании постулатов, сформулированных этим красавцем?! Как же его… Ро-дольф. И имя красивое! Прям принц-благодетель! (Почему вы считаете, что я ерничаю?! Я всю жизнь мечтала стать невидимкой, летать над людьми и всех нуждающихся одаривать то мешком золота, то пачками необходимых лекарств, то еще чем-нибудь! Это ж моя мечта: всех и вся исправить, окутать заботой, злодеев наказать! У меня-то это мечта, а вон тут смотрю - кое-кому это прекрасно, видимо, удавалось! Вот везет же!).

Открываю последнюю страницу, вижу снимок статного солидного мужчины. Подпись – Эжен Сю. Ого! Я ж знаю это имя! Это же французский писатель первой половины 19 века!
Но причем здесь он?!
А что вы мне хитро подмигиваете и показываете на альбом?!
Что??!!!
Как - персонажи?! Т.е. все эти люди, фотографии которых я рассматривала, - плод выдумки Эжена Сю?! Хаха, ловко меня провели! То-то я и смотрю – слишком пафосно-неживые эти личности….. Но… Надо исправить упущение и прочитать роман!

UPD:….

Дальше...

Месяц с вами не виделись. Я все-таки смогла осилить эту книгу! И, знаете, нисколько не жалею:
• любопытно было распутывать бесконечные узлы взаимоотношений, пусть и не окрашенные интригой и тайной, как это было обещано автором (что уж говорить: сам себе навредил: слишком уж он, видимо, боялся, что мы в этих тайнах запутаемся, поэтому постоянно их разжевывал и раскладывал по полочкам! насмешил!), но довольно интересные; порадовало, что, рассматривая фотоснимки из того самого толстенного альбома, я почти в 100 процентах попала в точку со своими оценками и предположениями! Герои оказались практически такими, какими я их увидела-почувствовала!
• весьма увлекательно было следить за вязью формулировок – пусть и чересчур назидательных, но часто вполне логичных и даже полезных в наше время (как-то: «Склонность к анализу, самокритичность и умение сравнивать — непременные качества живого, острого разума. Людей бойких и гордых он заставляет во всем сомневаться и восставать против всех. Людей робких и застенчивых он заставляет сомневаться в себе и восставать против себя. Мы осуждаем первых, но они сами себя оправдывают. Мы оправдываем вторых, но они сами себя осуждают»)
• манера автора частенько пересказывать то, что только что было описано им же в предыдущей главе, пришлась мне на руку: придавленная объемом книги и перманентным цейтнотом, я порой сама себе ставила диагноз ЗПР, а тут так здорово – раз, и тебе напомнили, кто кому кем приходится, что между ними уже произошло! Благодать!
• да и сама возможность перенестись в эпоху, мало мне знакомую, а именно в первую половину 19 века, да еще и с погружением не только в более знакомое из литературы светское общество Франции, а практически во все социальные слои - от заключенных, рецидивистов и прочих людей асоциальных до таких героев, как герцог Родольф Герольштейнский и иже с ним.
• Автор с надеждой обращался к нам, читателям: «И если наше повествование, которое мы без труда признаем довольно слабой книгой, с точки зрения искусства, но зато очень нужной книгой, с точки зрения морали, если эта книга, повторяем, за короткий срок смогла привести хотя бы к одному благотворительному результату, о которых мы говорили, значит, мы можем ею по праву гордиться». И я знаете что отвечу? - «Гордитесь, брат! Привела!».

PS к UPD:
Слушайте, а книга все-таки настолько атмосферная, что не могу удержаться: в ближайшее время полезу в недра Интернет искать всякие параллели и перпендикуляры - чтоб получше разобраться в историческом контексте, в психологическом подтексте и прочих текстах, созданных Эженом Сю.

И всё это - В РАМКАХ ИГРЫ «ДОЛГАЯ ПРОГУЛКА», ТУР II, БОНУС!

Во тьме ночной, при свете дня,
Злу не укрыться от меня (с)

Дневники Призрака. Париж, 1838 год, второй день от десятого начала веков

Город спит. Он похож на большого усталого кота, который целый день бродил по помойкам и только под вечер решил закрыть яркие глаза, обернувшись вокруг любимых игрушек грязным хвостом. Я иду тенью по улицам и переулкам, по судьбам проституток и матросов, незамеченный сильными мира сего, погружаясь все глубже и глубже в клоаку, где Город держит своих заложников. Моя миссия проста и в тот же момент капризна, как нерадивая спутница. Я найду и отберу у Города тех, кто еще способен искупить свою вину, на чьем челе нет метки падшей души. Потому что когда-то давно я заключил пакт с Дьяволом в обличье Ангела, сам того не ведая. И мой путь только начинается. Где-то воет пёс. Он, как и я, чует наступление тьмы…

Кхм. Так о чем это я.
«Парижские тайны» - более чем объемный роман-приключение, роман-описание и роман-сериал в лучших традициях историй в несколько сотен серий. В его пользу будет сказано, читается он легко (хотя лучше делать это с перерывами, иначе вся эта история будет сидеть в печенках к финалу, а сам финал добьет гвоздей в гроб). В отличие от того же Гюго, который начинает совсем уж издалека с пятой березы на улице в соседнем квартале (причина, по которой я так и не смогла в юности дочитать хотя бы один его роман), Эжен Сю хоть и подвергает читателя массированной атаке описаниями всего, чего только можно (будь то помещения тюрьмы или возвышенные мысли барышни), но делает это уместно. Тут явно чувствуется привкус:
а) познавательной цели – чтобы, например, представители различных сословий могли узнать, как жили другие. Вот вам описание фермы, а вот контрабандисты, а вот вдова, а вот купец.
б) цели поучительной – большая часть описаний служит базой рассуждений на тему текущего положения дел по вопросу бедности, брака, исполнения наказаний, исправительных учреждений, смертной казни и далее по спискам. Порой даже начинает казаться, что автор намеренно прессует читателя, чтобы изложенные им идеи прочно засели в мозгу и были потом претворены в жизнь. Социальная программа на базе приключений и интриг открытым текстом, взывая к сильным мира сего.

Если переключиться на сюжет, «Парижские тайны» выложились на полную катушку. Начинается все с истории таинственного мстителя инкогнито в трико типа Бэтмена, затем развивается в настоящую Санта-Барбару с элементами криминальной драмы, чтобы закончиться на высокой ноте семейной эпопеи и трагизма оперы.
Заметки на полях за время прочтения:

1. Самая незавидная участь – быть юной милой девочкой с возвышенными идеалами и чистой душой. Тебя будут обижать, бить, обманывать, тебе достанется мать-мегера и не достанется детства. Тебя будут бросать в тюрьму, похищать, топить, всячески издеваться и оскорблять. Для полноты ощущений добавлены экзальтация души, собственная рефлексия и синдром вины в комплекте со слабым здоровьем (как физическим, так и душевным). Радовать тебя будут только старые знакомые и фермы. Это мамочки что такое делается!
Да, я говорю о Певунье, она же Лилия-Мария. Персонаж если не ключевой, то очень близко к этому, причем его участь автор нарочно спойлерит чуть ли не на первых главах, когда ты только-только сам собрался собрать все ниточки воедино. Вот кто так делает? Несмотря на то, что образ этой юной девы довольно часто уходит на второй план, от него быстро устаешь. В «Парижских тайнах» в принципе мало истинно черных и белых фигур, одним из посылов истории является как раз, что видимое белое легко может стать черным и наоборот, но вот эта яркая до безумия белизна образа Певуньи очень больно бьет по глазам. Так же, как своей монументальной жестокостью и злобой выделяется образ Сычихи.

2. Женщины могут вообще всё, конкретно в нашем случае быть апостолами или самыми отъявленными злодеями. Именно женские образы в экстазе злобы, честолюбия, хитрости и лжи лучше всего удаются автору "Парижских тайн". Мужчины слишком часто ломаются и переходят на сторону света, а женское отделение Дневного Дозора долго сохраняет свою базовую комплектацию. Волчицу в расчет не берем. Святые дамы тоже в наличии, но они не так интересны.

3. Мужские образы вышли не очень, как-то автор льет через край. Исключение – Мэрф и мой любимый персонаж Поножовщик, чья история и судьба оказались самыми яркими и интересными на всем безумном просторе романа.

4. С точки зрения Эжена Сю, человек может измениться (читай, раскаяться и потом измениться), даже если он закоренелый преступник, падшая душа, гниль и погибший силой обстоятельств праведный человек. Но чтобы измениться в лучшую сторону, нужна если не пытка жизненной непрухой, то хотя бы испытание (у меня бы от таких испытаний крыша давно поехала). Тут большой привет главному герою Родольфу, который довольно часто не бежит сразу на помощь на белом коне, а сперва выжидает и наблюдает, насколько избранный настрадался и насколько он достоин. Клёво.

5. Описание "воздушных" замков доводит меня до френзи и кровавых мальчиков в глазах.

6. Автор любит описание второстепенных персонажей over and over again. В связке с ключевыми героями они создают плотную канву сюжета, где всё так завязано на всех, что пересказать внятно, кто что ищет и кого пытается разоблачить, довольно сложно. Проще нарисовать схемку. Или вообще не лезть и молчать, за умную сойду.

7. Автор любит массово уничтожать своих персонажей. Порой даже с налетом кровожадности. Хотя кровожадность вообще мелькает тут и там, сцены убийства впечатляют. Чем вообще занимался этот Эжен Сю в свободное от написания романа время?

8. Деньги решают всё в Париже начала XIX века. Да и не только там и тогда.

Кстати о Родольфе, праведнике и искателе приключений на пятую точку в одном лице. Мы с Лизой shilikova с самого начала чтений гадали, что же с ним случилось такого, чтобы из того-кем-он-является-не-спойлерю стать ярым поборником справедливости и народным мстителем (ладно, не таким уж на 100% народным, в базе исканий лежит судьба его знакомых и близких). Читатель, безусловно, узнает и это, но далеко не сразу. Что могу сказать, в юности мужику досталось знатно. И все равно подчас возникало ощущение, что товарищ Родольф перегибает палку. Хотя кто действительно перегнул палку, так это сам Эжен Сю с финалом своего романа.

Как итог – роман возвышенных диалогов, типажей преступного мира, лихого сюжета по части украсть и покараулить и нотаций о жизни, обществе и морали этого же общества. На торжестве добра мы радостно охаем, на торжестве зла - взволнованно переживаем и сжимаем кулачки. Если бы не образ Певуньи, «Парижские тайны» пошли бы у меня веселее, но что есть, то есть. Побольше бы Жана Вальжана с мутацией в Бэтмена, поменьше семейной драмы, но задумка автора, видимо, была куда выше, так что умолкаю, прощаюсь с Парижем и иду делать домашку кутить на улицах Москвы.

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО

уважаемым Виктории sola-menta , Маргарите margo000 и Анатолию strannik102 , а также TibetanFox и Deli .

Любезные мадам и месье!

Вам прекрасно известно, что в начале февраля ваш покорный слуга, завершая обязательную программу забега второго тура «Большой прогулки», написал Комедь в одном действии по мотивам романа «Дядюшка Наполеон» Ираджа Пезешк-зода, действие которой завершил изгнанием виновника педсовета за его намерение читать «Парижские тайны» сочинителя господина Эжена Сю.

Нынче, подробным образом ознакомившись с сим произведением, вынужден покаяться перед вами за этот непростительный ляп, ставший следствием совершенного незнания на тот момент этого произведения. Безусловно, сей талмуд громоздкий труд не может относиться к числу тех, за чтение которых преподаватель может быть заклеймен педагогическим сообществом и выдворен с позором.

В качестве оправдания могу заявить следующее.

Написать подобное я мог лишь постольку, поскольку был уверен, что произведение мсье Сю наполнено привычным мне натурализмом, часто встречающимся в литературе современной. Встретив в аннотации такие слова, как «дно», «проститутки», «притоны» и прочие, я пришёл к выводу, что мне предстоит что-то околодокументальное. И к собственному позору и стыду я, любитель французской классической литературы, совершенно забыл традиционные примеры натурализма того времени и той эпохи, ярчайшим образцом которого является произведение господина Густава Флобера «Госпожа Бовари», не такое уж острое по меркам XXI столетия. Спрашивается теперь, ну кому в голову придёт заклеймить человека за чтение этого романа? Равно, как за чтение господ Виктора Гюго и Александра Дюма, которые тоже, прямо скажем, не всегда стеснялись называть вещи своими именами?

Да-да, друзья мои, этих трёх французских классиков ваш покорный слуга часто вспоминал во время чтения «Парижских тайн». В основном из-за знакомых мотивов, как это принято сейчас выражаться. А еще на память приходили небезызвестные вам Анн и Серж Голон с их бессмертной «Анжеликой» (хотя, конечно, это писатели совершенно другого века, а сюжет происходит наоборот задолго до первой половины XIX века, но зато традиция классического французского натурализма налицо).

Такие ассоциации возникали благодаря и тому, что читается так же быстро, написано интересно, и положительным героям не можешь не сопереживать, как не можешь не желать кары героям отрицательным.

Не могу не заметить, впрочем, что истинный, чистый интерес пробуждается не сразу. Одна из первых заметок, небрежно записанных мной по ходу чтения книги на второй день чтения – «я ожидал натурализма, а попал на посредственный французский роман». Всё верно, и не отказываюсь от этих слов. Поскольку желание прервать чтение пропадает только с третьей части, где и сюжет становится более интересным, и повествование приобретает динамичность, а персонажи – законченный характер. Где наконец, преступники предстают перед нами во всём разнообразии. Тут не только убийцы и воры, но еще и развратники, садисты, коррупционеры, подделыватели ценных бумаг, подложники и прочие, которым и руку добровольно не дашь пожать, если будешь знать заранее, чья эта рука.

Да, потом становится интересно. Даже очень. Тем не менее, от главы к главе ловишь себя на мысли, что всё чрезмерно затянуто. Что «вот этого сюжета» могло бы и не быть, а «вот этот» выиграл, будучи написанным раза в два короче.

Про предсказуемость развития событий и говорить нечего. Как только узнаёшь историю мужа госпожи Жорж, так сразу понимаешь, что им является… ну вы сами уже знаете, и конечно со мной полностью согласны, что никого другого и предположить нельзя. Или, например, не успеваешь даже до конца ознакомиться с историей Сары Мак-Грегор, как сразу становится очевидно, кто её дочь.

А как наивно, как недоделано выглядят те места, в которых герои, разговаривая друг с другом, рассказывают тот или иной сюжет, который на самом деле предназначен для читателя, но автор не знает иного способа, как ввернуть сюжет в свое произведение! Вот его герои и ведут длиннющие диалоги, за которые в настоящей жизни их приняли бы за дураков.

Разговор Мэрфа и барона фон Грауна – тому пример.

Мсье Сю написал роман, который очень ассоциативен с другими книгами, персонажами и авторами. Про последних я уже сказал. Про книги – тоже могу. Не напоминает ли это произведение «Оливера Твиста»? А «Тома Джонса найдёныша»? По моему ответ очевиден, с той лишь поправкой, что «Парижские тайны» - книга более психологичная, более социальная (не путать с «социалистическая» - хоть это и так, но я имею в виду именно то, что написал) и… более растянутая.

Ну а персонажи? Опять же не буду оригинальным, поскольку наверняка повторюсь за кем-нибудь, что Сычиха – это гипертрофированная старуха Тенардье. А Родольф – типичный Флоризель Богемский. Это само воплощение благородства, отваги, доброты, мужества. Но, в противоположность Флоризелю, удивительное, непонятное безучастие в возмездии в половине случаев, когда кара наконец дотянула свои медлительные руки до тех, кто ожидал этого.

Как-то кисло на душе, что без участия Родольфа накрыли всю банду с Сычихой и Грамотеем. А не высокорождённая ли особа должна была покарать шпагой убийцу своего верного пса Поножовщика?

Несколько слов о социальных размышлениях и манере господина Сю. Они, бесспорно, убедительны. Автор видится великим гуманистом. Я бы даже мог сказать, что он мастерски обличает пороки судебно-административной и законодательной систем, а также социальное неравенство своего времени. Но Боже мой, сколько опять лишних слов, соплями размазанных по стенке! Если в такой же точно манере один из депутатов Законодательного собрания предлагал учредить дома для инвалидов, не удивительно, что его подняли на смех. Удивительно другое - что его не закидали тухлыми яйцами и гнилыми помидорами. Поскольку в таком благом деле, как отстаивание социальных, а то и социалистических идей, нужно быть хорошим оратором. А один из показателей ораторства – умение своевременно остановиться.

Даже образность этих рассуждений не возвращает им ту силу, которую отнимают рассусоливания.

Убедительность книги теряется благодаря ее финалу.

Я бы мог сказать, что развязка начинается рано, но да бог с этим, она сюжета не портит. Но вот то, что случилось с дочерью Родольфа – это огромное свинство со стороны мсье Сю. Вот вам и гуманность! За такой свой поступок автор заслуживает того, чтобы переворачиваться в гробу всякий раз, как книга будет прочитана, и мнение читателей относительно ее финала полностью совпадёт с моим. Он бы ещё приписал в конце – «это ждёт каждого, кто честно пройдёт свой путь до конца».

Прошу прощения, мадам и месье за столь длинное письмо, но что читал, так и написал. В завершение могу сказать, что не жалею о том, что прочитал сей труд господина Сю, но февральская прогулка у меня получилась действительно долгой, и я порядком подустал, для чего мне нужна разгрузка. Вот сейчас напьюсь французского вина с русской валерьянкой и пойду читать…

А вот этого я вам не скажу. Мало ли что, вдруг опять конфуз выйдет?

Остаюсь всегда ваш

Serovad.

Это прежде всего – очень много слёз разлито более чем на 1000 страниц текста, плачут все – от убийц до монархов, по разным поводам, но плачут безутешно. В наше время все слёзы высохли, ну как минимум по тем поводам, по которым рыдали в книге – точно. Ещё весьма забавен перевод уголовного арго, «дурилка картонный» нервно курит в сторонке. Но к концу первого тома переводчики, похоже, подустали и все персонажи стали говорить на человеческом языке.

Текст грандиозен именно масштабом – в хитросплетениях сюжета можно при большом желании разглядеть всё творчество Фёдора Михайловича Достоевского. Именно по «Парижским тайнам» написаны «Униженные и оскорблённые». Вообще у книги много отголосков – параллелится и с «Графом Монте-Кристо» и с приключениями принца Флоризеля, не говоря уже о многочисленных «тайнах»: Лондонских, Петербургских (тайнах и трущобах), Томских трущобах… И понятно что зацепило – контраст высшего света и трущоб, высокого и низкого. Беспроигрышный вариант, Эжен – молодец.

Базовый сюжет: по абсолютно непонятным причинам некий принц некоего Герольштейна творит добро направо и налево, когда просят и не просят – творит добро людям хорошим, не очень хорошим и совсем нехорошим. От такого натиска добра некоторые злодеи превращаются в хороших парней, а одна «падшая» девушка становится даже принцессой (по совместительству – дочерью нашего добряка). Но не тут-то было. У нас же жизнь! Принцесса должна умереть, так как она понимает откуда она вышла и кем была, а все злодеи должны быть покараны – отчаянный негодяй нотариус умрёт от безумной страсти, а беспринципный ослеплённый убийца – от раскаяния. Есть некоторые неувязочки, но здесь это несущественно. Следить за сюжетом крайне интересно, сюжет абсолютно непредсказуем и куда в следующей главе понесёт автора, только автору и известно. Это захватывает.

По персонажам. Родольф – тот самый принц-супергерой. Он идеален, в нём всё сбалансировано – очарование, сила, красота, мужество, воспитание, ум, нравственность. Вот только в последних трагических главах книги Родольф впадает в сентиментальность – очень много плачет и жалеет больше себя, чем свою дочь и жену. Интересный персонаж, представляющий больше типаж положительного героя, чем живого человека. Певунья и Хохотушка. Певунья, она же Лилия-Мария, она же принцесса Амелия – страдающая барышня, её много жалеют в книге, а в последней, десятой части - вообще на каждой странице. Ангел, с вовсе не ангельским прошлым. Легко можно было поменять с Хохотушкой местами, их Хохотушки вышла бы куда более живая и интересная принцесса, без этой патины страдания. Певунья стала благотворительницей уже став принцессой, Хохотушка же, живя в крайней бедности, всегда помогала тем, кому жилось хуже, чем ей и… оставалась жизнерадостной. Меня зацепила Хохотушка, очаровала как Родольфа, именно неубиваемым жизнелюбием.

Бестиарий злодеев. Два основных типа – перевоспитуемые, те, в которых остался ещё росток светлого, который взращивается Родольфом (Поножовщик) или Певуньей (Волчица) и отпетые негодяи, которые караются опять же Родольфом (ослепление Грамотея, Сесили – как возмездие для нотариуса) или роком (Сычиха). Персонажи получились яркие, но несколько неубедительные. Что-то автор явно недосказал про Жака Феррана, например. В тексте книги вообще очень много недоговорённостей. Один из ярчайших и интереснейших злодеев эпопеи – малолетний плохиш Хромуля, просто забыт автором и брошен в конце книги, а ведь интересно же! Автор, что стало с Хромулей?!

Второстепенные персонажи. Санчо Панса нашего Дон-Родольфа – сэр Вальтер Мэрф, колоритный… шотландец. Папаша Пипле – юморной персонаж, наивный, напыщенный, страдающий от приколов художника-обормота Кабриона и его (Пипле) воинственная жена, такая же смешная и стоящая на страже покоя мужа. Рецидивист Скелет, семья Марсиалей – преступников и отступников… Их очень много и все эти ребята, дружно взявшись за руки, кружатся в умопомрачительной кадрили под насвистываемую Хромулей Марсельезу…

«Парижские тайны» считаются родоначальником жанра бульварной прозы. Возможно. Но роман извиняют следующие обстоятельства:

• авторские сноски – крайне интересная штука, к которой автор прибегает дабы документально подтвердить свои сюжетные ходы, поведение и реплики персонажей;
• пассажи – авторские вставки в текст, рассуждения о: гомеопатии, медицине и науке вообще, пенитенциарной педагогике, «выведении» породы хороших людей на фермах (!!!, да-да, я не преувеличиваю), гуманизме и ещё много о чём, всего и не упомнишь;
• серьёзная работа с текстом при всей его «рыхлости» и нестыковках – это большая литература с серьёзной проблематикой, нетривиальными сюжетными ходами, монументальными персонажами.

  Вызывает крайний интерес любопытное заблуждение – автор увлекательно, многословно и неоднократно в романе выдвигает идею о необходимости поощрения честных тружеников как контраст к наказанию преступников. Это уже реализовано, уважаемый мэтр, но ожидаемых Вами результатов нет. Вообще многие мечты автора и героев книги реализованы в современности, но это не привело к тому результату, не может привести. Это так не работает. Добро не имеет мотивации, оно просто совершается ad absurdum. А вот зло имеет всегда серьёзную мотивацию и железобетонную логику.

  Эта книга ещё и гимн монархии и апофеоз гуманизма. А гуманизм, всё-таки, странная штука. Крайний гуманист Сю в крайне гуманных целях предлагает заменить смертную казнь для наиболее опасных преступников… ослеплением и пожизненным содержанием в одиночной камере без всякой возможности общения с другими заключёнными. Да, это ещё и христианская литература – с моралью, монастырями, аббатисами, монахинями, молитвами, покаянием, но не напряжно – уж слишком многое интересует автора.

  Незабываемое чтение. Буду теперь читать отражения этой книги. Крайне заинтригован. Не бульварную прозу создал Эжен Сю, а конкретный формат, в котором из неупоминаемого ещё и «Записки Пиквикского клуба» можно притянуть.