Жизнь Фридриха Ницше

Контраст между двумя профессорами был столь же ярким и в аудитории. Буркхардт врывался в зал, уже что-то бормоча, как зажигательная граната, брошенная в огонь мысли. Его называли Смеющимся стоиком. Разумеется, он не уделял внимания своему внешнему виду: коротко подстриженные волосы, немодные костюмы и общая небрежность.
Ницше входил в аудиторию скромно, как если бы желал остаться незамеченным. Говорил он довольно тихо. Волосы и усы были тщательно причесаны, одежда в полном порядке. Он явно обращал внимание на моду, которая тогда благоволила бледного цвета брюкам, коротким жилетам и светлым галстукам.

Может быть, наше стремление к науке и научным доказательствам — это своеобразный страх, бегство от пессимизма, последнее восстание против истины? Иначе говоря, не является ли оно проявлением моральной трусости и фальши?

Проблему науки необходимо решить. Наука была проблемой в послесократовской Греции, как сейчас, по замечанию Ницше, она остается проблемой в постдарвиновской Европе. Верой в объяснимость природы и в знание как панацею наука разрушает миф. В результате мы впадаем в «старческое и рабское наслаждение существованием».

«Самое неприятное, что мне все время приходится кого-то из себя изображать — учителя, филолога, человека» , — писал он вскоре после принятия кафедры в Базеле. Этому вряд ли можно удивляться, учитывая, что молодой человек одевался как старик, чтобы изображать мудрость; старшекурсник изображал профессора; ожесточенный сын изображал перед раздражающей его матерью доброго и послушного, любящего, преданного памяти отца-христианина, меж тем как сам полностью терял христианскую веру. И теперь, как будто бы всего перечисленного было недостаточно, вставал еще вопрос об отсутствии гражданства, формальной идентичности человека, который изображал все это. Раздробленный на куски, он оказался в чисто шопенгауэровском состоянии борьбы и страдания, став человеком, который даже не понимает своей истинной воли, а не то что не приближается к ней.