Сильные. Книга 2. Черное сердце

Женюсь! Честное слово, женюсь! Вот Жаворонка спасу и сразу женюсь.
Буду женатый великий воин средней земли.
Ну хорошо, и Зайчика спасу. Только на нем жениться не стану, и не просите. Пусть на нем Айталын женится. Она такая, что точно женится. Не замуж же идти с ее-то норовом!

У каждого свои короткие дороги: от места к месту, от сердца к сердцу.

...Мне Мюльдюн рассказывал.
Не удержалась я, прыснула в ладошку. Притворилась, будто мне соль в нос попала. Мюльдюн ей рассказывал! Мюльдюн у нас рассказчик, это да! Мама ему: «А каков-таков Уот Усутаакы?» А Мюльдюн ей: «Ого-го!» Мама ему: «Что, прямо-таки ого-го?» А Мюльдюн ей: «Угу!» А мама ему: «Большой? Сильный? Могучий?» А Мюльдюн ей: «Ага!» Чистое тебе сказание дедушки Сэркена, хоть бери и народу пой!

Ты, главное, на рожон не лезь. Не лезь, да? Боюсь, тут у нас не сказание о подвигах. Тут у нас семейная сага. Три семьи: твоя, моя, Уотова. Любовь, дружба, телячьи нежности. Сага, значит, о Форсайтах...
— О Фаарсытах? — удивился я. —Кто такие? Твои приятели?
— Друзья. Можно сказать, родственники. Впрочем, не важно. Важно другое: семейные саги опаснее, а главное, куда подлее, чем сказания о подвигах.

Темны пути удаганок, темны и извилисты. Когда нас зовет человек или дух, мы можем не прийти вообще или идти целую вечность. Но когда зовет судьба, наши дороги становятся короче предсмертного вздоха.

Проблема - это яма, которую нужно перепрыгнуть, а разбег взять негде.

-Тебя я боюсь.
-Почему?
-Я никогда не знаю, что ты сделаешь в следующий момент. И в детстве не знала, и сейчас. Всё хорошо, но вдруг ты берёшь и всё ломаешь. Или всё плохо, а ты раз, и всё чинишь. И говоришь: "А что? Обычное дело..." А знаешь, что хуже всего?
-Что?
-Я не понимаю, как лучше: когда сломали или когда починили...

Когда плохо, ищешь помощи в давних привычках, даже если это привычки скорбных лет.

- Дети, - вздыхает папа. - Как узнать, что они выросли?

• Как? - спрашиваю я.
• Пока дети маленькие, ты носишь их на руках. Сели на шею, значит, взрослые.

-Ты не против, Юрюнчик?
В детстве я на Юрюнчика ежом щетинился. Я ведь кто? Юрюн Уолан, человек-мужчина! Взрослый! Оказывается, надо было уйти из дома, помотаться лисьим хвостом от Бездны Смерти до Восьмых небес, послужить нянькой старшему брату, чтобы выяснить, как же мне этого Юрюнчика не хватало. Мамы не хватало. Её улыбки. Слабой руки на своём запястье. Мягкого света...

Почему папа много пьёт? Он хочет забыть, хочет и не может. Забыть, исправить - или хотя бы умереть... Каждый платит за совершённую подлость, и каждый платит по-своему.

С земли ты встаешь чудовищем и больше не интересуешься тем, как ты выглядишь. Почему? Ну хотя бы потому, что никто не считает себя чудовищем, а значит, чудовищами тебе кажутся все остальные.

– Пробуй, – дядя Сарын вздохнул во второй раз. – Мало ли? Тут хоть совой по пню, хоть пнём по сове… Не Нюргуна же посылать?

О, за нас я не боялась: смерть – самое безопасное в мире место.

– Да, – произносит Сиэр-тойон. – Хорошо.

И встает навстречу нам:

– Вас трое. Сэркен поет о трех волосках. Но я открою лишь одну дорогу. Спросите, почему, и я отвечу. Две дороги, и я сдохну раньше, чем вы хлопнете в ладоши! Вам ясно?

– А если одна? – спрашивает Мюльдюн. – Тогда не сдохнешь?

Боотуры, они такие. Им лучше молчать.

Мы не можем всегда быть сильными, мальчик мой. От этого мы покрываемся трещинами.