Цитаты из книги Coventry: Essays

Женщина полна видений и стремлений, которые никогда не совпадают с реальностью; она обладает силой визуализации, воображения, которой всегда препятствует отсутствие власти в жизни.

Некоторые cтороны жизни невозможно предвидеть — например, войну. Солдат, впервые отправляющийся воевать, не знает, как поведет себя, столкнувшись с вооруженным противником. Он не знает этой части себя. Он убийца или трус? При столкновении он ответит, но он не знает заранее, каким будет его ответ.

В печали ее рта и глаз можно было разгуливать; она была открыта для всех.

Мой муж считал, что я поступила с ним чудовищно. Эту его веру было невозможно пошатнуть: от нее зависел весь его мир. Это была его история.

Родительство противоположно искусству: созданный объект — ребенок — напротив, может стать неконтролируемым источником разрушения.

Дом в конечном счете больше связан с видимостью, чем с жизнью: это место, где воплощаются личные идеалы или становятся видимыми личные неудачи.

Когда то, к чему ты привык, безвозвратно ушло, трудно поверить во что-то новое.

История по-прежнему упорно рассказывает себя сама, несмотря на все наши попытки заткнуть уши.

Знание такое шаткое и с трудом завоеванное, а невежество такое обширное и опасное.

Дважды в день под огромным куполом неба прилив молча наполняет ручьи водой: узкие и глубокие, они сияют, как лабиринт открытых ран.

Она управляла миром собственности с помощью одного главного правила: каждый раз, приобретая что-то новое, нужно избавиться от чего-то старого. Как ручей пресной воды, протекающий через водоем, этот механизм, казалось, предотвращал опасность застоя.

Война — это нарратив: можно даже сказать, что она воплощает в себе повествовательный принцип. Это попытка создать историю жизни, создать соглашение. На войне нет точки зрения; война — это конец точки зрения, насилие в ней приветствуется как последнее средство достижения общей версии событий.

В Италии она ест, в Индии — живет в ашраме, в Индонезии находит физическую страсть, и нигде не упоминается, что судьба относилась к этому плану податливо, так что «Есть, молиться, любить» могла, например, оказаться книгой о католицизме, Камасутре и балийской кухне.

Есть, молиться, любить (рецензия)

Есть весьма разумное правило насчет путешествий в Индии: „Ничего не трогай, кроме себя“.

Мне кажется, что главное в женщине — настоящей женщине — это то, что в долгосрочной перспективе ее нельзя заполучить. Ее нельзя зацепить никакими словечками: любовь, красота, честь, долг, ценность, труд, спасение — ни одним из них — не в долгосрочной перспективе.

Хорошо написанный текст подобен часам: на его циферблате согласованный образ бестелесной стихии — в данном случае времени, — но если снять с часов заднюю стенку, то под ней обнаружится механизм, который можно разобрать и легко понять.

Я помню, как родились мои дети, как я впервые взяла их на руки, кормила их и разговаривала с ними, чувствуя сильное осознание этого нового, чуждого мне аспекта, который был во мне и всё же, казалось, не принадлежал мне. Я как будто вдруг обрела способность говорить на русском языке.

Как будто жизнь — это настольная игра, и здесь отправная точка, куда я вынуждена неожиданно постоянно возвращаться.

Я думаю об одежде, ее странных обещаниях, о том, что проблемы одежды похожи на проблемы любви.

Она была малообразованной домохозяйкой, чья красота стремительно увядала, для кого жизнь была процессом обнаружения, что ей не приготовлено никакого величия.