Говорят, что доли секунды и вечность становятся взаимозаменяемыми, когда ты находишься во власти какогонибудь глубокого переживания.

Без тебя нельзя. В этом и состоит твоя предопределенность.

У нас в головах стоят предохранители.

Каким образом большинство людей — большинство молодых людей — обретает знание о себе и своей семье? Они рассматривают фотографии — свои детские снимки, снимки родителей, бабушек, дедушек и старших родственников.

Лондон, похоже, затих, даже нескончаемое завывание полицейских сирен доносилось откуда-то издалека, не нарушая покой, — словно слухи о войне в чужом краю, куда ты никогда не поедешь.

Почему на фотографиях — особенно семейных — все выглядят такими непроницаемыми? Какие надежды, какие тайные опасения прячутся за этим непринужденным наклоном головы, за знакомой, слегка кривоватой улыбкой?

Гнусные слова ведут к гнусным делам.

Я пыталась отыскать смысл в наших бездумных жестах, в улыбках, которыми мы обменивались. Похоже, нельзя искать смысл в таких вещах. Вероятнее всего, то, что мы отыщем, окажется фальшивым и обманным, как ветер, что треплет мои волосы в кадре, — на самом деле ветер не настоящий, его производит огромный агрегат, провода от которого тянутся по улице, извиваясь, точно клубки змей.

... иногда мы можем себе позволить — и не только можем, но и должны — полагаться сразу на два соображения, признавая истинность обоих, несмотря на то что они категорически противоречат друг другу.

Не могу сказать, что я полюбила младших детей Беатрикс. Ничего отталкивающего в них не было, но — пожалуйста, пойми меня правильно — и ничего особенного тоже. А я, вероятно в силу некоей самонедостаточности, всегда предпочитала общество детей особенных. Я имею в виду вовсе не коэффициент интеллекта или ранние проявления музыкального гения, но внешнюю привлекательность ребенка, его манеру говорить, чувство юмора, умение развлекаться и ту непоседливость и живость, которая так очаровывает в детях.

... остается лишь предположить, что в моем подсознании трудился некий демон, задавшийся целью довести эту тягостную ситуацию до кризиса.

Невозможно оценить в твердой валюте то ощущение свободы и вневременности, что даруют тебе горы, когда ты стоишь на высоком отроге под безупречно синим апрельским небом и глядишь вокруг.

Сколько мне тогда было лет? Тридцать три. Да, можно сказать, что я только начала взрослеть.

Как плохо я умела предвидеть будущее! Оно оказалось куда изощреннее, чем мое воображение.

Мне двадцать девять, ей тридцать два — возраст, когда разница в три года, казавшаяся такой непреодолимой в детстве, теперь ничего не значила. Двадцать девять! Всего-то? Девчонка, малявка, и тем не менее… Тем не менее я отчетливо помню, что в тот день я чувствовала себя старухой. С какой стати, спрашивается? Единственная причина, похоже, — завершение жизненного цикла. Круг замкнулся, история моей дружбы с Беатрикс подошла к концу. И моя, столь долгая, привязанность к ней отмирала.

я было погружена в себя; смысл событий, разворачивавшихся в большом мире, был мне понятен, но любопытства не вызывал.

«Для одинокой женщины праздники — трудное время.»

Скажешь, я существовала в собственном уединенном мирке? Но когда, привыкнув к такой жизни, вдруг узнаешь, что остальное общество думает о тебе, – это тяжелый удар, хотя и отрезвляющий.

Фотография умеет лгать.

Возможно, хаос и произвольность и есть естественный порядок вещей.