Цитаты из книги German War

Немецкая блокада выполняла задачи в соответствии с «Планом голода», разработанным статс-секретарём Министерства продовольствия и сельского хозяйства Гербертом Бакке еще в декабре 1940 г., когда в верхах приступили к подготовке кампании против СССР. С целью обеспечить питанием вермахт и внутренний фронт, Бакке предложил разделить советскую территорию на «лесной» север и «сельскохозяйственный» юг, а также на город и деревню. Северный «лесной ареал» и все города предполагалось уморить голодом, чтобы огромные излишки продовольствия, производимые южным краем с его плодородными чернозёмами (Украина), кормили рейх.

Для каждого общественного института существовала своя красная черта – вещи для него неприемлемые. Для католической церкви Франции, чья коллегия кардиналов предложила лишить евреев прав даже до официальной инициативы правительства Виши, предел наступил 1 февраля 1944 г. с выходом указа о наборе незамужних женщин на работы в Германию. Ассамблея кардиналов и архиепископов Галликанской церкви выступила с публичным осуждением «серьезного удара по жизни семьи и будущего нашей страны, по достоинству и моральной чувствительности женщин и их заповеданной Господом роли» – материнства. Трудно не заметить контраста между реакцией священнослужителей в данном случае и их бездействием в ходе депортации евреев. Под немецким игом молчание приобретало такую же значимость, как и протест: оно обозначало степень готовности на уступки – границы того, чем можно пожертвовать ради особенно важного

А между тем в дивизии издали новую и более чем ясную «повестку дня»: «Немецкий солдат, всегда помни, там, где еще проживают евреи, там нет безопасности за линией фронта. Гражданские лица еврейской национальности и партизаны не должны отправляться в лагеря для пленных, их полагается расстреливать… Никакой пощады – ни женщинам, ни детям. Партизан и их пособников – на соседнее дерево!»[417] В последующие недели подобные лозунги служили оправданием для сжигания сел и деревень, убийства жителей из тех, кто сопротивлялся или просто казался подозрительным; иногда их не убивали на месте, а загоняли в снег и в замерзшие леса. Немецкие солдаты начали действовать по своей инициативе, уничтожая евреев и расстреливая советских военнопленных, когда их не хотелось вести в отдаленный пункт приема. Решать, как отвечать на угрозу со стороны гражданских лиц, перестало быть прерогативой старших офицеров, и количество официальных казней в отчетах заметно сократилось. С исчезновением основополагающего элемента дисциплины война геноцида из тыловых районов распространилась в части на линии фронта. Вполне хватало прозаических причин для убийства гражданских лиц, не говоря уже о красноармейцах, которые скрывались в лесах вокруг. Чем дальше немцы продвигались, чем больше редели их ряды и увеличивалось расстояние между подразделениями, тем больше оккупанты боялись партизан. И страхи эти имели под собой почву. Ближе к концу декабря партизанские отряды обрели достаточно сил, чтобы отбивать села и города даже у частей элитного 24-го моторизованного корпуса Швеппенбурга

Вскоре после начала кампании в СССР Гишен рассказал домашним о виденной им «женщине с пушкой»: «Личность лет двадцати, темная и отталкивающая, в военной форме и в сапогах… Ужасно, что женщины доходят до такого». Он не сомневался, когда писал домой, что сослуживцы расстреляют ее; один из них, бывший парикмахер, успел превратиться в «эксперта по убийствам». Они сфотографировали женщину. Как некое коммунистическое извращение, противное естественной женской природе домохозяйки, военнослужащие женщины в Красной армии выступали словно наглядным примером жестокой, необузданной женщины степей и поражали немцев. Уже в июле в новостном ролике, скользя по колоннам советских пленных, объектив выхватил лежавшую на земле русскую женщину – «большевичку с огнестрельным оружием в военной форме», как подчеркнул голос за кадром. Именно на ней, а не на других военнопленных, пусть и таких, в ком просматривались «азиатские» черты, сосредоточилось основное внимание – зрительская аудитория немецких кинотеатров так живо обсуждала ее потом. Приговор звучал обычно так: «Подобные существа не имеют права на жизнь»