Appetite For Wonder: The Making of a Scientist

Исследуя теорию капитализма, мы сталкиваемся с выбором: отвергнуть неотекстуальный материализм либо заключить, что социум имеет объективную ценность. Если справедливы положения диалектического деситуационизма, то необходимо выбрать между хабермасовским дискурсом и подтекстовой парадигмой контекста. Можно сказать, что субъект контекстуализируется в текстуальный национализм, который включает истину как реальность. В некотором смысле предпосылка подтекстовой парадигмы контекста гласит, что реальность происходит из коллективного бессознательного.
Смысла в этой случайным образом генерируемой чуши примерно столько же, сколько во множестве журналов, посвященных метабредням “теории литературы”, и программа Булхака способна генерировать в буквальном смысле бесконечное их количество.

Именно от Артура я узнал незабываемую историю о Галилее, красноречиво показывающую, что нового внесла в науку эпоха Возрождения. Однажды Галилей показывал одному образованному человеку в телескоп некое астрономическое явление, и его благородный гость сказал примерно следующее: «Сударь, то, что вы мне показали в свой телескоп, настолько убедительно, что, если бы Аристотель определенно не утверждал обратное, я бы вам поверил». Сегодня нас поражает (или должно поражать), когда кто-то отвергает данные реальных наблюдений или экспериментов в пользу того, что голословно утверждалось признанным авторитетом. Но в том-то и соль. Именно это и изменилось в науке.

Вот динозавр: могуч как кит
И справедливо знаменит –
Не только ростом всем на страх,
Но и за умственный размах.
Пусть небольшая голова,
Мозгов имел он целых два:
Один – в коробке черепной,
Другой же – сзади, под спиной.
Умел он мыслить априорно,
Умел и апостериорно.
Он был немного тугодум,
Но в нем был крепок задний ум,
И мысли мудрые вполне
Бежали по его спине.
Когда один был ум без сил,
Другой на помощь приходил.
Один забудет что-нибудь –
Другой всегда напомнит суть.
Без задней мысли или с ней
Он сам себя бывал умней
И, не подумав пару раз,
Не начинал вести рассказ.
Любой вопрос был в силах он
Обдумать сразу с двух сторон.
Но много миллионов лет
Его на свете больше нет.
Берт Лестон Тейлор (1866–1921)

Ныне мне трудно понять, как нам удавалось нести груз литературного труда в докомпьютерную эпоху. Едва ли ни каждое предложение, которое я пишу, я затем переписываю, играя словами, меняя их порядок, вычеркивая и перерабатывая. Я перечитываю свои тексты как одержимый, подвергая их чему-то вроде дарвиновского отбора, который, как я полагаю и надеюсь, улучшает их с каждым разом. Даже набирая новое предложение, я удаляю и меняя не меньше половины слов ещё до того, как довожу до конца. Я всегда так делал. Но если компьютер подходит для этого стиля работы как нельзя лучше и сам текст после каждого редактирования остается чистым и красивым, при использовании пишущей машинки из него получалась ужасная мешанина. Ножницы и скотч шли в ход не реже, чем сама машинка. Разрастающийся машинописный тест моей книги был испещрен зачеркиваниями в виде "ххххххх", рукописными вставками, кружочками и стрелочками, переносящими фрагменты в другое место, и полосками бумаги, неизящного подклеенными на полях и внизу страниц. В наши дни можно подумать, будто одно из необходимых условий сочинительства состоит в том, чтобы у автора была возможность легко читать свой собственный тест. Пока мы работали на бумаге, это казалось невозможным. Но самое загадочное, что с тех пор, как появились компьютеры и текстовые процессоры, литературный стиль в целом как будто нисколько не улучшился. Как же так?

Читатели "университетских романов" знают, что конференции - это мероприятия, где ученые показывают себя с наихудшей стороны, особенно когда собираются в баре, который демонстрирует нам научное сообщество в миниатюре. Они разбиваются на группки, распределяются по потайным углам и ведут занудные беседы не о науке, а о "бессрочных контрактах" (так они называют работу) и "финансирование" (так они называют деньги). Если же им все-таки случается говорить на профессиональные темы, очень часто они делают это не для того чтобы поделиться знаниями, а лишь для того, чтобы произвести впечатление.

Более успешное выживание групп может быть следствием более успешного выживания особей, но это следствие будет лишь счастливым побочным эффектом. На выживание групп работа естественного отбора не направлена.
Впасть в эту ошибку просто, потому что мы, люди, наделены умением прогнозировать будущее и способностью судить о том, какие наши действия в дальнейшем могут пойти на пользу нашему виду, или нашему городу, или нашей стране, или всему человечеству, или какому-либо иному объединению или группу людей. Мы в состоянии предвидеть, что чрезмерный промысел рыбы в конечном итоге может повредить всем рыболовам. Мы в состоянии предугадать, что ограничение рождаемости может обеспечить нам лучшую жизнь в будущем, потому что, если людей будет меньше, в распоряжении каждого из них окажется больше ресурсов. Мы в состоянии принять решение ограничить себя в чем-то сегодня ради выгоды, которую это принесет в будущем. Но естественный отбор прогнозировать будущее не способен.

Биологу нетрудно объяснить, почему эволюция нервной системы сделала ощущения, связанные с половым актом, одними из безусловно приятнейших, которые только возможны в жизни. Но объяснить не значит сделать их сколько-нибудь менее замечательными, точно так же, как Ньютон, расплетая радугу на цвета спектра, нисколько не умалил её великолепия. И не важно, сколько радуг вам доведется увидеть за свою жизнь: великолепие радуги каждый раз поражает вас вновь и вновь, и наше сердце начинает сильнее биться в груди.