Ignorance

Ностальгия - это страдание, причиненное неутолимой жаждой возвращения.

Люди поправляют свои чувства, если чувства оказались ошибочными. Если история опровергла их.

... ревет из репродукторов, в машинах, в ресторанах, в лифтах, на улицах, в залах ожидания, в гимнастических залах, из наушников плейера, музыка переписанная, переаранжированная, урезанная, раздираемая на части, фрагменты рока, джаза, оперы, поток, где все перемешано, когда невозможно узнать, кто композитор (музыка, ставшая шумом, анонимна), когда невозможно отличить, где начало, где конец (музыка, ставшая шумом, не имеет формы)...

Думая о нем, она была словно под наркозом: ни мыслей, ни чувств.

Повзрослев, она усмотрит в этих совпадениях досадное единообразие индивидов (которые ради объятия останавливаются в одних и тех же местах, предпочитают одну и ту же одежду, льстят женщине одной и той же метафорой) и утомительную монотонность событий (которые не что иное, как вечное повторение одного и того же). Однако в своем отрочестве она воспринимает эти совпадения как чудо, жадно стремясь разгадать их значение.

Ах, все произошло совсем не так, как она хотела! Она думала стать вечностью, которая упразднит всякое будущее, а вместо этого будущее было снова здесь, неодолимое, безобразное, омерзительное, словно змея, что извивается перед ней, трется об ее ноги и ползет вперед, указывая ей дорогу.

Мысль, что это тело может быть заперто в непристойной близости с другими, чужими, равнодушными телами, была для него нестерпимой, равно как и мысль, что сам он после смерти окажется неведомо где и уж, конечно, вдали от нее. Допустить это представлялось ему поражением, огромным, как вечность, поражением навсегда непростительным.

Не читала ли она собственную жизнь по инструкции, вложенной в ее руки другими?

Поведение матери было вызвано лучшими намерениями: ее, полную сил и здоровья, тревожило отсутствие у дочери жизнестойкости; своей суровостью она пыталась избавить ее от чрезмерной чувствительности примерно так, как спортсмен-отец бросает в бассейн трусоватого сына, убежденный в том, что нашел лучший способ научить его плавать.

Диктаторы смертны, Россия вечна.

Как утомительна верность, когда в истоке ее нет подлинной страсти.

Еще в 1950 году он писал: "Радио это враг, враг безжалостный, он неудержимо наступает, и всякое сопротивление безнадежно"; оно "перекармливает нас музыкой... не задаваясь вопросом, хотим ли мы ее слушать, имеем ли мы возможность ее воспринимать"; и в результате музыка превратилась в простой шум, шум среди шумов.

Ничто в жизни не будет понято, если упорно пренебрегать первейшей из всех очевидностей: такой реальности, какой она была, больше нет; восстановить ее невозможно.

Ибо умершая жена - жена беззащитная; у нее нет больше власти, у нее нет больше влияния, никто уже не считается с ее желаниями, с ее вкусами; умершая жена не может ничего хотеть, ни добиваться уважения, ни опровергать клевету.

Проходя мимо лавки сувениров, видит в витрине футболку с хмурой головой чахоточника и надписью на английском: Kafka was born in Prague.

... в доме ее жизни появляются окна, окна, обращенные назад, к тому, что она пережила; ее жизнь без этих окон отныне будет немыслима.

Отвергнув вино, они, по существу, отвергли ее. Ее такую, какой она вернулась столько лет спустя.