Иисусов сын

Лет ему было пятьдесят с лишним. Он растратил впустую всю свою жизнь. Такие люди были особенно дороги тем из нас, кто загубил всего несколько лет. Когда напротив тебя сидел Кид Уильямс, можно было не задумываясь разрешить себе пожить так еще месяц-другой.

В комнате пахло собаками и младенцами.

У меня создалось впечатление, что это его дом, потому что в руке он держал зеленую пивную кружку размером примерно с корзину для бумаг, на которой были нарисованы свастика и знак доллара. Эта была личная вещь, и она придавала ему вид человека, который находится у себя дома, он был как Хью Хефнер, который расхаживал на коктейльных вечеринках "Плейбоя" в пижаме.

- Да ладно, всё у тебя в порядке.

• Сюда скажи.
• Куда, в дырку от пули?
• Да, в дырку от пули говори. Скажи мне, что я в порядке.

Поверите ли вы мне, если я скажу, что в его сердце была доброта? Его левая рука не знала, что делает правая. Просто какие-то важные соединения перегорели. Если бы я залез к вам в голову и прошелся по вашему мозгу раскаленным паяльником, из вас мог бы получиться кто-то вроде него.

Она сидела за столиком и отдыхала между номерами в греческом ночном клубе, в котором она работала. Её слегка касался свет со сцены. Она была очень хрупкой. Казалось, что она думает о чем-то нездешнем, терпеливо ожидая, пока кто-нибудь не придёт и не уничтожит её.

И все же в ту ночь у меня было короткое прозрение. Я знал абсолютно точно, что я здесь, в этом мире, потому что другого я бы не вынес.

— Что с ним не так? – спросил Ричард.
— Пока он сам это не поймет, не важно, что с ним не так, – ответил мужчина.

Я знаю, некоторые верят, что, когда смотришь вокруг, на самом деле видишь самого себя.

— Что ты сказал, когда она в тебя выстрелила?
— Я сказал: «Ты в меня выстрелила!»
— Оба раза? Обеим женам?
— В первый раз я ничего не сказал, потому что она прострелила мне рот.

Я сидел в библиотеке – сила, теплившаяся во всех этих словах, в смысл многих из которых я не мог проникнуть, придавила меня так, что я не мог дышать.

Он был просто одним из людей на пароме, стоял, как и все, облокотившись на перила, и его руки болтались над водой, как наживка… Уверен, мы все чувствовали снизошедшую на нас благодать на этом пароме среди пронзительно-зеленых – почти горящих на солнце, холодно, как фосфор, – округлых спин островов и искрящейся в ясном свете дня воды в бухтах, под небом чистым и безмозглым, как любовь Бога…

Я знаю, некоторые верят, что, когда смотришь вокруг, на самом деле видишь самого себя.

— Я работал на пасеке.
— Ого. А пчелы тебя не кусали?
— Там все не так. Ты становишься частью их распорядка. И все живут в гармонии.

Карты лежали на столе, рубашкой вниз, рубашкой вверх, и как будто предсказывали: что бы мы друг другу ни сделали, это смоет алкоголь и оправдают грустные песни.

Ивы гладили воду своими волосами.

Подъехал автобус. Я забрался внутрь и сел на пластиковое сиденье, фрагменты нашего города проворачивались в окнах как картинки в игровом автомате.

Наши жизни казались нам трагическими, и мы пили. Мы чувствовали беспомощность, обреченность.

Мы ехали с открытыми окнами. После нескольких холодных зимних месецяв мягкий весенний вечер был как иностранец, дышащий нам в лицо.

В тот вечер я сидел за столиком напротив Кида Уильямса, бывшего боксёра. Его чёрные руки были шишковатыми, искалеченными. Мне всегда казалось, что он может протянуть их и задушить меня. У него было два голоса. Лет ему было пятьдесят с лишним. Он растратил впустую всю свою жизнь. Такие люди были особенно дороги тем из нас, кто загубил всего несколько лет. Когда напротив тебя сидел Кид Уильямс, можно было не задумываясь разрешить себе пожить так ещё месяц-другой.