Kleiner Mann – was nun?

Немного спустя Яхман тщательно притоптал окурок, глубоко вздохнул и сказал:

— Порою я вовсе не прочь поразмышлять. Вообще-то я охотнее говорю, но иной раз так чудесно поразмышлять с полчасика.

— Все это вздор, Ганнес, у тебя не должно быть от меня секретов. Раз уже завелись секреты, начнется и обман, и пойдет такая же жизнь, как у всех.

— Сейчас зажгу свет, — слышится жалобный голос все из того же угла. — Вы ко мне, мои молодые друзья? Я сейчас приведу себя в порядок; по вечерам я люблю поплакать…

Бедность — это не только несчастье, бедность наказуема, бедность позорна, бедность подозрительна.

Лаутербах утолил свою тоску по полноценной жизни: он мог драться почти каждое воскресенье, а по вечерам иногда и в будни.

ей остается только плакать, а плакать можно и в темноте, по крайности сэкономишь на освещении

— …днем я ухожу шить, а на него остается дом, готовка, ребенок. Он не ропщет, он даже любит заниматься домашними делами, но разве это жизнь для него? Мужчины сидят дома и занимаются хозяйством, а женщины работают — скажите, Яхман, неужели так будет продолжаться вечно? Это же невозможно!

— Ну да! — говорит Яхман. — Почему невозможно? А как было во время войны? Женщины работали, мужчины убивали друг друга, и все считали, что так и быть должно. Такой порядок даже лучше.

конечно, солидарность служащих существует, — солидарность завистливых против дельных.

— Сливки уже сняты, голубушка, когда тебе под пятьдесят. Остается снятое молоко, обрат, бурда...

Люди плохи, как правило, потому, что плохими их сделала жизнь; никого не надо судить, потому что не знаешь, как поступил бы сам; сильные мира сего всегда почему-то  считают, что маленькому человеку сносить лишения легче.

Иной раз посмотришь, как все на свете устроено, и кажется, лопнешь со злости.

Никогда не сердитесь на свою жену. Всегда помните, она ведь женщина, разума у нее нет.

Кассир общества «Гармония» хочет получить с нее марку за вход, она только спрашивает: «А по морде не хочешь?» И кассир уже ничего от нее не хочет.

Когда отец и Карл приходят домой, они отдыхают. А я начинаю мыть, гладить, шить, штопать носки. Ах, да не в этом дело, — вырывается у нее, — я бы с радостью все делала. Но то, что все это как будто так и надо и что тебя же еще шпыняют и попрекают, что никогда слова доброго не услышишь и что Карл старается показать, будто он меня еще и содержит, потому что больше вносит в хозяйство… Я ведь немного зарабатываю — какой сейчас заработок у продавщицы?

Понимаете, очень уж не хочется подносить вашей супруге этакие гильотинированные цветочные трупы — лучше уж взять цветы в горшке. Это более подходит для молодой женщины.

Надо сказать, штопка чулок - одно из самых угнетающих занятий на свете. Ни в чем не проступает так явно, как в штопке чулок, мертвящая маниакальность женских повседневных занятий. Уж если чулок пошел рваться, так штопать его бесполезно, и все же он штопается и штопается, от стирки к стирке. На большинство женщин это нагоняет тоску.

Я верю, нам не должно плохо житься. Сам посуди - мы трудолюбивы, мы экономны, и люди мы не плохие, и Малыша мы ждем, и ждем его с радостью - ну, почему, собственно, нам должно плохо житься? Это было бы просто нелепо!

За каждым воскресеньем по пятам идёт понедельник, хотя воскресным утром, часов в одинадцать, твёрдо верится, что до него ещё целая вечность.

На первый взгляд супружество выглядит проще некуда: двое женятся, заводят детей. Живут вместе, стараются относиться друг к другу как можно лучше и идут по жизни рука об руку. Поддержка, любовь, дружба, еда, сон, работа, хозяйство, прогулки по воскресеньям, кино по вечерам. Просто как дважды два.

Но стоит приглядеться внимательнее, и история под названием «супружество» распадается на тысячи мелких затруднений. Сам брак отходит на второй план, превращается в данность, условие.