Где-то под Гроссето

Буду штукатуром, как мамка. Здравствуй, грусть.

Настоящий, полнокровный дебил. Ни ума, ни сердца.

Они встречались теперь всё реже, всё суше – новых слов становилось меньше, старые стремительно утрачивали вкус.

За чоклеж можно было и в дюньдель получить.

Как приезжему слабаку, вино ему разбавляли водой – марганцовка превращалась сперва в кровь, потом – в розовую акварельную воду.

тянули в рот мед, персики, груши, незнакомые слова

Розы на улице. Огромные, лохматые, как спросонья.

ПТУ придало ей неожиданной надменности, словно она не на штукатура училась, а готовилась к восшествию на престол.

Что он мог предложить взамен, кроме выученной наизусть формулы фенилаланина?

Ника действительно была красивой девочкой, но как-то не конкретно, а вообще. Ее надо было разглядывать. Постигать. Любоваться. Ее хотелось от чего-нибудь защитить. Ну, в крайнем случае – уберечь. Поэтому на улице на Нику обращали внимание не все подряд, а только истинные ценители: старички, пьяницы и творческие анархисты. В общем, люди, раненные жизнью навылет.

Надвигался восьмой класс, рубикон, после которого агнцы, отделенные от козлищ, дошлифовывали свое будущее: учебники по программе первого курса, репетиторы, гонка на аттестатах зрелости. Козлища рассеивались по ПТУ, техникумам, формировали собой будущий обслуживающий персонал. Самые слабые опускались вовсе на дно, кое-кто с шумным криминальным плеском. Элои и морлоки. Выбор предстояло сделать в четырнадцать лет. Без двух лет взрослые люди.

<...> на телевидении и в кино все говорили друг про друга гадости, это была такая специальная среда, питательный бульон для выращивания человеческого дерьма, зачем-то нужный Богу, может быть, для того, чтобы дерьма становилось меньше в другом месте.

"Было действительно белиссимо: кипарисовый пунктир, провожающий путника к самому порогу, пара причудливых пиний, подсолнухи, оливковая роща, бредущая по дальнему холму. Всё-как в райском рекламном проспекте. Настоящий-только свет, знаменитый тосканский свет, плотный, живой, шелковистый, превращающий в музейную драгоценность и деревенскую пыль, и пожилой шестисотый фиат"

"И первая рождественская звезда медленно выплыла на невероятное итальянское небо"

"Вечерами выходили в сад с бутылкой вина, нашаривали в ночной траве абрикосы, ещё тёплые, напитанные долгим солнцем, и садились, прижавшись спинами к огромной сморщенной ноге эвкалипта"

"..у неё мелко-мелко и тяжело дрожало всё внутри при мысли о том, как будет больно Лизе найти в шкафу её старенький халат или давно забытое платье, как она будет плакать и не понимать, почему от вещей по-прежнему пахнет мамой, а мамы больше нет, и как долгие годы-целую жизнь-Лиза будет одна перебиваться в неродном, никому не нужном мире"

Плесень маленьких надежд на руинах великой империи.

.... и ровные мелкие буквы похожи на мак из булки - такие же круглые и поскрипывают.

Красота, как будто нарочно, накрепко зарифмована с опасностью.