Война и мир. Книга 2. Том 3-4

Игра и ужин уже кончились, но гости еще не разъезжались. Пьер скинул плащ и вошел в первую комнату, где стояли остатки ужина и один лакей, думая, что его никто не видит, допивал тайком недопитые стаканы. Из третей комнаты слышалась возня, хохот, крики знакомых голосов и рев медведя. Человек восемь молодых людей толпились озабоченно около открытого окна. Трое возились с молодым медведем, которого один таскал на цепи, пугая им другого.

- И зачем родятся дети у таких людей, как вы? Ежели бы вы не были отец, я бы ни в чем не могла упрекнуть вас, - сказала Анна Павловна, задумчиво поднимая глаза.
  - Я ваш верный раб, и вам одним могу признаться. Мои дети - обуза моего существования. Это мой крест. Я так себе объясняю. Что делать?.. - Он помолчал, выражая жестом свою покорность жестокой судьбе.
  Анна Павловна задумалась.

Для человеческого ума недоступна совокупность причин явлений. Но потребность отыскивать причины вложена в душу человека. И человеческий ум, не вникнувши в бесчисленность и сложность условий явлений, из которых каждое отдельно может представляться причиною, хватается за первое, самое понятное сближение и говорит: вот причина.

«Надо жить, надо любить, надо верить!»

Лови минуты счастия, заставляй себя любить, влюбляйся сам! Только это одно есть настоящее на свете - остальное всё вздор. И этим одним мы здесь только и заняты.

... стояла та необычайная, всегда удивляющая людей осенняя погода, когда низкое солнце греет жарче, чем весной, когда все блестит в редком, чистом воздухе так, что глаза режет, когда грудь крепнет и свежеет, вдыхая осенний пахучий воздух, когда в темных теплых ночах этих с неба беспрестанно, пугая и радуя, сыплются золотые звезды.

Народная толпа страшна, Она отвратительна. Они, как волки: их ничем не удовлетворишь, кроме мяса.

Ежели бы мог человек найти состояние, в котором бы он, будучи праздным, чувствовал бы себя полезным и исполняющим свой долг, он бы нашёл одну сторону первобытного блаженства.

... Ничего, ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего-то непонятного, но важнейшего! "

Знать мы можем только то, что ничего не знаем. И это высшая степень человеческой премудрости.

- Что это? как баг'аны! точь-в-точь баг' аны! Пг'очь... дай дог' огу!.. Стой там! ты, повозка, чег'т! Саблей изг' ублю! - кричал он, действительно вынимая наголо саблю и начиная махать ею.

Жерков после своего изгнания из главного штаба не остался в полку, говоря, что он не дурак во фронте лямку тянуть, когда он при штабе, ничего не делая, получил наград больше, и умел, пристроиться ординарцем к князу Бангратиону.

- Ну, вот всегда так, - махнув рукой, сказал Несвицкий. - Ты как здесь? - обратился он к Жеркову.
  - Да за тем же. Однако ты отсырел, дай я тебя выжму.

- Доложите кнезу, что я мост зажигал, - сказал полковник торжественно и весело.
  - А коли про потерю спросят?
  - Пястячок! - пробасил полковник, - два гусара ранено, и один наповал, - сказал он с видимою радостью, не в силах удержаться от счастливой улыбки, звучно отрубая красивое слово наповал.

- Здравствуйте, кузина, - сказал Пьер. - Вы меня узнаете?
  - Я слишком хорошо вас узнаю, слишком хорошо.

- Все это бредни, - остановил его опять князь Андрей, - поговорим лучше о деле. Был ты в конной гвардии?..
  - Нет, не был, но вот что мне пришло в голову, и я хотел вам сказать. Теперь война против Наполеона. Ежели б это была война за свободу, я бы понял, я бы первый поступил в военную службу; но помогать Англии и Австрии против величайшего человека в мире... это нехорошо.

Кроме того, он видел по ее приемам, что она одна из тех женщин, особенно матерей, которые, однажды взяв себе что-нибудь в голову, не отстанут до тех пор, пока не исполнят их желания, а в противном случае готовы на ежедневные, ежеминутные приставания и даже на сцены.

Князь Василий знал это, и, раз сообразив, что ежели бы он стал просить за всех, кто его просит, то вскоре ему нельзя было бы просить за себя, он редко употреблял своё влияние.

Элен была так хороша, что не только не было в ней заметно и тени кокетства, но, напротив, ей как будто совестно было за свою несомненную и слишком сильно и победительно действующую красоту. Она как будто желала и не могла умалить действие своей красоты.