Цитаты из книги Нормальные люди

Пегги разглагольствует дальше. В последнее время она повадилась ночевать у Марианны, когда там нет Джейми, завтракать у Марианны в постели и даже ходить за ней в ванную, когда та принимает душ, — она в это время безмятежно стрижет ногти и жалуется на мужиков. Марианне нравится, что Пегги выбрала ее в лучшие подруги, пусть даже ради этого и приходится жертвовать кучей свободного времени. Вот только в последнее время Пегги завела моду высмеивать ее на глазах у других, особенно на вечеринках. Марианна пытается из уважения к друзьям смеяться вместе с ними, но лицо ее перекашивает, а у Пегги появляется новый повод ее подразнить. Когда все расходятся по домам, Пегги уютно прижимается к Марианниному плечу и говорит: ну не злись на меня. А Марианна говорит тоненьким жалостным голоском: я на тебя не злюсь. Вот и сейчас они создают ситуацию, которая позволит им всего через несколько часов обменяться этими фразами.

Мисс Нири принялась его целовать. Ощущения были какие-то странные, на первый взгляд — неприятные, но в чем-то интересные, будто бы жизнь сворачивала в новом направлении. Вкус ее губ оказался кисловатым, как у текилы. Мелькнула мысль, а не запрещает ли закон ей его целовать, он пришел к выводу, что вряд ли, не существует вроде бы никаких противопоказаний, но при этом вся ситуация выглядела абсолютно фальшивой. Каждый раз, когда он пробовал отстраниться, она подавалась вперед, так что вскоре он совсем запутался в пространстве и уже плохо понимал, сидит ли он на диване или полулежит, облокотившись на ручку. В качестве эксперимента он попытался сесть прямо и в результате убедился, что так и сидел, а красный огонек, который, как ему казалось, горит на потолке, оказался индикатором питания на стереосистеме в другом конце комнаты.

Он ходит только на несколько занятий в неделю, а остальное время заполняет чтением. Он допоздна просиживает в библиотеке, читая тексты к лекциям и семинарам — романы и критику. У него нет друзей, с которыми можно пойти на обед, поэтому за едой он тоже читает. По выходным, если проходят футбольные матчи, он узнает результат из новостей, вместо того чтобы посмотреть игру, и снова погружается в чтение. Однажды вечером — библиотека уже закрывалась — он как раз дошел до того места в «Эмме», где мистер Найт­ли вроде как собирается жениться на Гарриет, пришлось закрыть книгу и пойти домой в сильном душевном смятении. Ему действительно нравилось погружаться в перипетии сюжета. С интеллектуальной точки зрения вроде бы несерьезно переживать о том, кто из вымышленных персонажей на ком женится. Но так и есть: литература волнует его. Один из преподавателей называет это «удовольствием от душевного соприкосновения с великим искусством». В такой формулировке это казалось едва ли не сексуальным. И действительно, те ощущения, которые Коннелл испытывал, когда мистер Найтли целовал Эмме руку, явно имели налет сексуальности, хотя и не были связаны с сексом напрямую.

После того благотворительного вечера Марианна рассказала ему правду о своей семье. Он не знал, что ответить. Начал говорить, что любит ее. Оно само вышло — как вот отдергиваешь руку, дотронувшись до горячего. Она плакала и все такое, и он просто сказал, даже не думая. Было ли это правдой? Чтобы это понять, он еще слишком плохо знал жизнь. Сперва подумал, что было, раз уж сказал, зачем ему врать? А потом вспомнил, что иногда же врет, непреднамеренно, не зная зачем. Собственно, желание признаться Марианне в любви он испытывал не впервые, и не важно, правда это или нет, но впервые он поддался ему и произнес это вслух. Он заметил, как долго она думала, прежде чем заговорить, какой мучительной оказалась для него эта пауза, как будто она могла не ответить тем же, а когда она ответила, ему сразу стало легче, хотя, возможно, ее слова ничего не значили. Коннелл часто думал: здорово было бы узнать, как другие выстраивают отношения, и брать с них пример.

Ему нравится, когда она радуется. В такие моменты ему кажется, что есть способ сохранить оба мира, оба варианта его жизни, что можно переходить из одного в другой, будто сквозь открытую дверь. Можно совместить уважение Марианны и популярность в школе, можно позволять себе тайные мнения и предпочтения, и не будет никаких конфликтов, придется выбирать. Немного изворотливости — и чего бы не вести две разные жизни параллельно, не задаваясь вопросом, кто он такой и что с собой делать. Мысль кажется настолько утешительной, что несколько секунд он избегает встречаться с Марианной взглядом, чтобы луч надежды угас не сразу. Он прекрасно знает, что, посмотрев на нее, тут же перестанет в это верить.

Да, в школе он делает вид, что они с Марианной незнакомы, но он вовсе не хотел поднимать эту тему. Это так, потому что так. Если узнают, чем он занимается с Марианной, да еще и тайком, игнорируя ее на людях, ему конец. По коридору будет не пройти — глаза будут следить за ним, как за серийным убийцей, или еще что похуже. Друзья и предположить не могут, что он извращенец, способный при свете дня, на трезвую голову сказать Марианне Шеридан: можно я кончу тебе в рот? В обществе друзей он — нормальный человек. А свою сокровенную жизнь они с Марианной ведут у него в комнате, где никому до них не добраться, а значит, нет никакой надобности смешивать два этих разных мира.

В последнее время его не покидает острое ощущение, что в нем живут два разных человека и скоро придется выбирать, к которому прибиться навсегда, а от которого отказаться. Здесь, в Каррикли, у него привычная жизнь, привычные друзья. Если он поступит в университет в Голуэе, он сможет общаться с теми же, с кем и всегда, будет жить так, как давно планировал: солидное образование, симпатичная подружка. Все станут говорить: вот молодец, прорвался. С другой стороны, можно, как и Марианна, поступить в Тринити. Там жизнь будет совсем другой. Нужно будет ходить на официозные ужины и беседовать о государственном долге Греции. Можно будет трахаться со всякими чудачками, на поверку — бисексуалками. Он сможет сказать им: а я читал «Золотую тетрадь». Он ее действительно читал. После всего этого уже не вернешься в Каррикли, придется уехать куда-то еще — в Лондон или в Барселону. Вряд ли про него станут говорить: молодец, прорвался, одни решат, что он загубил свою жизнь, а другие и вовсе о нем забудут. А что подумает Лоррейн? Ей главное — чтобы он был счастлив, на пересуды ей наплевать. Но этот старый Коннелл, тот, которого знают все его друзья, — этот человек умрет или, хуже того, окажется погребен заживо и будет кричать из-под земли.

Она живет совсем не так, как остальные. Иногда демонстрирует такую житейскую мудрость — он с ней рядом полный невежда, а иногда выглядит такой наивной. Ему хочется понять, как устроена ее голова. Если он решает про себя удержаться от какого-то замечания по ходу их разговора, Марианна через секунду-другую обязательно спросит: «что?» В этом «что?» ему видится столько всякого разного: не только потрясающая, словно у судьи, способность замечать умолчания, но и стремление к полному взаимопониманию, представление, что любая недосказанность между ними — это неприятная помеха.