Цитаты из книги Золото бунта

Гордость - мать всякому греху, погибель души и тела.

Батя говорил Осташе: есть грехи, которых Господь простить не захочет, но нет грехов, которых он не может простить. А потому, чего бы ты ни натворил, не строй на грехе гордыню – мол, всё равно мне прощенья нету! Проси о нём. Не тебе судить, что будет прощено, а что – нет. Живи по правде и проси за неё прощенья – а как ещё в миру жить иначе?

Не может господь быть с теми, для кого никакого иного закона, кроме воли своей не значится.

«А ведь батя, хоть и не названный, но из той же человечьей породы», – тяжело подумал Осташа.

И он схватился памятью за то, что было неколебимо прочно: за батю.

– Батюшка мой, – зашептал он, глядя в надвигающуюся грудь Великана, – где бы ты ни был на небе, я всё сделаю, чтобы не сквернили имя твоё, чтобы услышали правду твою, сам жить буду, как ты на земле жил… Спаси меня и в сей день, и в грядущий, и прости меня за грехи сполна, как сполна за них я сам себя виню, и не дай мне убиться, и отведи бесовство от души моей, и тогда восторжествуют правда твоя, и сила, и слава…

Осташа не замечал, что уже бормочет вслух. Его и самого приняли бы за колдуна, если б кто увидел или услышал. Но Осташа не волхвовал.

Будто бы ехал Илья-пророк по земле на колеснице, и набежала его колесница на Каменные горы. Конь подковы сбил, ось сломалась, шины лопнули. И Чусовая – колея от того вихлявшегося колеса, потому она так извилиста.

«Чёрт бы побрал эти горы!..» Чёрт услышал и рад стараться. С тех пор чёрт здесь и хозяин.

Косная лодка яростно боролась с течением, с набегом реки. Её, лёгкую посудину, стрежень играючи мог сдуть в страшный клокотун во впадине Великана. Но она всё же вырвалась из притяженья струи и пошла ровнее, минуя опасный уклон. А вот барка, рукасто размахивая потесями, уже укатилась далеко вперёд.

Осташа опять ощутил, что раздваивается, – даже озноб лизнул по затылку под шапкой и брюхо прилепилось к хребту.

Осташа понимал, что его душу оплетает, закручивает бесовщина.

И Осташа наяву увидел мощь веры, словно почуял батину руку на незримом кормиле: барка его всё так же боком, словно своротив башку, начала упрямо уводить нос от клокочущего улова под изгибом Великана.

Серая стена Великана задрожала щербинами, замельтешила сколами, оставаясь в отдаленьи, будто застряла в ухабе. По её гребню, обгоняя друг друга, со всех ног бросились назад сосны, точно поспешили к уху Великана с доносом на беглеца.

Тупой и беспощадный звук ударов был слышен сквозь вопли и брань, сквозь мольбу, стоны, угрозы и рыдающий мат.

Осташины бурлаки все как один молчали, налегали на потеси, глядели только в палубу, словно их против воли принудили прийти на казнь. А косная лодка всё же не перекувырнулась, отбилась, вырвалась.

Осташина барка неспешно обгоняла косную лодку, и все Осташины бурлаки видели, что её борта изрублены топорами, исцарапаны ногтями до щепы, облиты яркой кровью.

Расхристанные и обезумевшие, они глядели на бурлаков снизу вверх как на самых лютых врагов, ненавистных до стона, до скрипа зубовного, до передавленного горла.

Там, под остовом, укрытые двумя каменными плитками, стоят бочонки с царёвой казной. Золото. Золото Пугача, золото бунта, золото Чусовой, золото сплавщиков… Осташа без сожаленья, разом бы обменял всё это золото на живого батю. Чтобы не надо было ничего доказывать, чтобы не было в его жизни этого поганого года.