Три веретена из Трансильвании

Толпу озарил мертвенно-зеленый свет — и вдруг он увидел девушку. Словно в сказке, где нужно было выбрать свою невесту из сонма одинаковых девиц, он узнал ее. Казалось, все они скорбели в вечном трауре, руки их были скрещены на груди, на бледных лицах темнели вымаранные провалы глаз да черные губы — но он узнал ее, сердце екнуло прежде, чем он понял умом, что это — она. Ведь лишь у нее волосы отливали аспидной бирюзой, будто ее только что вытащили из воды и поставили в ряд с остальными девами этого загробного царства…

Он говорил, что вера человека выстраивается по следующей цепочке (и каждое слово он отстукивал костяшками по кафедре): любовь (dragoste), благочестие (evlavie), благоговение (cinstire), боязнь (teamă), страх (frică), ужас (spaimă), священный трепет (groază), смерть (moarte) — и последующее воскресение (înviere). Драгомир начал бы не с любви, а с того знобкого детского страха (pavor), когда ребенок просыпается среди ночи от кошмаров и неумело, пересохшим от ужаса ртом взывает к Боженьке. У него еще нет любви к Господу, но есть вера в чудо. Да, для страха существует много слов, и каждое из них имеет сероватый оттенок, даже любовь, сопряженная одной из своих граней с боязнью, отливает розовым агатом. И вся эта цепочка напоминает ирландский розарий из десяти бусин, выточенных из серых полудрагоценных камней, от жемчуга до антрацита…