Обладать

Витиеватое вышло послание, то-то пыли соберётся в завитках слога, пока оно будет дожидаться востребования в почтовой конторе – кто знает, не вечно ли?

Мы переменим мир, вложив в слова
Лишь нам с тобой понятные значенья.
Пусть новосозданная речь чужим
Холодной кажется: «гора», «река»,
А мы – мы видим пламя в небесах:
Светило, солнце, чьё угодно солнце,
Но здесь, сейчас – лишь наше…

Поверь, в прочном воске упрямой моей памяти оттиснуто каждое слово, написанное и произнесённое – и не только слова. Запечатлелась, заметь, каждая мелочь, всё до тонкостей. Сожжёшь письма – они до конца дней моих обретут посмертное существование у меня в памяти, подобно тому как сетчатка глаза, следящего падение ракеты, удерживает светлый след по её угасании. Я не верю, что ты сожжёшь их. Я не верю, что ты их не сожжёшь.

Он из тех мужчин, что спорят по нарастающей, с каждой репликой повышая голос - ты ему робкое возражение, а он тут же в ответ что-нибудь ещё умнее, ещё громче.

где тут раздумывать над ним, когда так нездоровится. Мигрень переносит тебя в удивительный мир мертвенных сумерек, где жизнь, смерть - не бог весть какая важность.

-За весь вечер слова не сказала.
-В первый раз что ли?
-Нет. Но молчать тоже можно по-разному.

Способны ли Вы ,убедившись, что книга не заслуживает внимания, отложить её в сторону?

Полуслова: она сквозь полусон
Лепечет нежное из темноты,
Не поднимая век.
Земля на миг стряхнула зимний сон
И подарила травы и цветы -
И не беда, что снег,
Что сыпет снег.

«Писатель превращается в настоящего писателя, лишь когда непрестанно упражняется в своём искусстве, работает с языком, подобно тому как великий скульптор или художник работает с глиной или с красками, покуда материал не станет его второю натурой, так что творец сумеет придать ему любую форму, какую только пожелает».

У Кристабель ёж – это какая-то сила природы. Когда всё против него, в нём просыпается азарт. В конце концов он получает в жёны королевскую дочь, которая должна спалить его колючую шкурку. Сжигает – и в объятиях у неё оказывается прекрасный принц, слегка опалённый и закопчённый. И Кристабель заканчивает так: «А жалел ли он, что потерял своё оружие, острые иглы, и свою дикарскую сметливость, – про то в истории не рассказывается, ибо дело пришло к счастливому исходу и нам пора поставить точку».

Почему желание и чувственность в женщине должны так ужасать?И каков этот редактор,чтобы утверждать,что они- главные страхи человечества,как будто человечество состоит из одних лишь мужчин.А нас,женщин,он тем самым превращает в изгоек,злых ведуний,чудовищ...

"...в шахматах фигуре, изображающей женщину, разрешается продвигаться так далеко и свободно перемещаться в какую угодно сторону - в жизни порядки большей частью иные."

«Хорошо, если ты способна придать своим мыслям стройность и претворить их в произведение искусства. Хорошо, если ты способна отдаться повседневным заботам и чувствам. Убегай лишь привычки предаваться болезненному всматриванию в себя. Ничто так не связывает женщину в её стремлении создать нечто достойное или прожить жизнь свою с пользой, как эта привычка.

...изливая дурные чувства на бумаге, человек не избавляется от них, не изгоняет их из себя, а,напротив, сообщает им какую-то дополнительную живость...

Ни один из пишущих не изобразил еще во всей красе блаженство сна. Кольридж описывает сны-мучители, Макбет говорит о сне изгнанном - и никто не напишет про то блаженство, когда расторгаешь связи с этим миром и в тепле, в неподвижности переносишься в другой мир.

У меня в голове все время всплывает этот образ: пустая, чистая постель в пустой, чистой комнате, где мне ни от кого ничего не надо, и никому от меня ничего не надо. Возможно, такие мысли возникают из-за моих личных обстоятельств. Но здесь есть и какая-то общая закономерность.

Они разделись, легли, прижавшись друг к другу, и приготовились к неутешительным утехам.

Мужчина свой крест
Стяжает повсюду:
Во храме, в пустыне,
Средь шумного люда.
Наш крест, заповеданный
Роком суровым —
Томиться во мраке
Под собственным кровом.

Падуб с негодованием писал Рескину, что только человек, не понимающий природу любви и поэтического воображения, может предположить, будто оно способно разрешиться отвлечённой аллегорией, будто на самом деле его питает не «тепло воплощённой души во всей её чистоте и бренном полноцветии».