Цитаты из книги Credence

Снег ощущается совершенно иначе, чем дождь. Дождь- это страсть. Крик. Когда мои волосы липнут к лицу,  пока я обвиваю его руками. Когда всё происходит спонтанно и громко. А снегопад похож на секрет. Это шёпот, огонь в камине. Когда ты ищешь тепло его тела под одеялом в два часа ночи, в то время как все остальные обитатели дома спят. Когда ты крепко его обнимаешь и неспешно любишь.

Мне нравится быть желанной.

Ты показал мне, каково это - быть кому-то небезразличной, но солгал.

Её тело, подчеркнутое прилипшей к коже мокрой одеждой, было невероятно прекрасным.

Он держит меня, будто, если отпустит, я могу упасть.

Ненавижу фальшивую заботу.

Боль накапливалась год за годом, пока я не перестала переживать из-за этого. Точнее, перестала показывать, что переживаю.

Все те чувства, которые она копит в себе, рано или поздно вырвутся на волю.

Нет, я не отшельница и способна общаться с учителями, участвовать в дискуссиях, люблю познавать мир и заниматься чем-то новым, просто мне необходимо личное пространство, позволяющее перевести дух. Тихое место, где можно расслабиться.

Мы все хотим быть особенными для кого-то.

Помимо грусти, злость была моим единственным спутником в детстве. Потом злость уступила место безразличию. И я совсем забыла, насколько приятно отвлекаться на свои эмоции.

Может, я хочу увидеть и испытать множество вещей, построить карьеру, попытаться изменить мир к лучшему и оставить свой след.
А может, все это не будет иметь смысла без человека, с которым я смогу разделить свой опыт.

Некоторые уроки можно усвоить лишь на горьком опыте.

Каждая сахарная сентиментальная ложь заставляет меня чувствовать себя фальшивкой. Не могу произнести эти слова, потому что я потеряла вкус к неискренней жизни.

Если не выставлять себя напоказ, то и ранить тебя никто не сможет.

Я не социопат. То есть я плакала во время битвы за Винтерфелл в "Игре престолов". Однако не проронила ни одной слезинки- ни разу- после смерти обоих родителей?

- Разве не этого всем хочется? Не быть одиноким?

Думаю, мой самый главный писательский страх – стать заложницей ситуации и штамповать безликие книги, будто на конвейере, каждые шесть недель.