Болотница

Наконец старуха смилостивилась:
– Видишь ли, правильная же смерть – это когда ты свой положенный срок прожил, от старости ж в свой срок помер да на предназначенное тебе место ушел. А коли своего века не изжил, силы же своей жизненной не истратил, то это же неправильно. Ежели кто опился, или утоп, или сверзился случайно и расшибся, или, чего хуже, сам себя порешил, то, значит, заложили же свою жизнь-то, душу-то. Заложенные. Или вот без вести же пропал. Или чародейством занимался. Или кого мать родна прокляла, тоже. Нечистые мертвяки. Из них всяка пакость получается. Потому ж их на кладбище, на святой земле-то, и не хоронили. Оно, конечно, не в советское время. Тогда-то всех хоронили…
– А как же пропавшего без вести хоронить? – удивилась я.
– Да чего ж непонятного: он и остается не похороненным же. Земля-то таких не принимает. Сколько же не дожил до своего срока, столько и мается душа-то. У нечисти, сказывают, в рабстве-услужении. Вот и пакостят живым-то по злобе. В болотах таких мертвяков топили…

– У нас-то при советской-то власти-то перво-наперво все иконы же по домам собрали да сдали куда-то, чтобы, дескать, трактор купить. Кое-кто свои-то спрятал, вон, бабка моя, царствие ей небесное, но остальные ж, большинство, все отдали, кто из страха, кому же все равно было. Церковь же при кладбище была в Никитино, так ее тоже сразу ликвидировали, попа с семьей сослали, раскулачили, значит. Большая же семья была, добрые люди, отзывчивые. Но уж такие времена были. Был же тут у нас во ту пору один товарищ, партиец, очень шустрый. Все порушил, что раньше было. Хотел и болото осушить, да кто-то из кулаков, значит, его прикончил в лесу-то. Старый Лоскатухин тоже не особо же верующий был, по молодости особливо. А потом вишь как переменился. Особенно же, как батя его помер.

– Бояться надо живых, а не мертвых, – с напускным презрением к опасности проговорил Лешка, повторяя слова своего отчима. Даже когда того не было рядом, Леха старался заслужить его уважение, доказать, что не трус и не тряпка. Только плоховато у него это получалось, но мы всегда старались тему замять, чтобы не бесить его. Потому что когда Лешка начинал беситься, то непременно в итоге плакал, и всем было неловко.
– Да кто б спорил, – миролюбиво откликнулся из темноты Тоха, а потом, после небольшой паузы, тем же тоном продолжил: – От живых только и жди какой пакости. Но ты всегда можешь подготовиться, знаешь, чего ждать-то. В конце концов, живого ты можешь убить. А с мертвяком что делать?
– Дык если мертвяк тебя пришьет, то вы оба будете мертвые, ну, на равных.
– Откуда знаешь, что на равных? Ты проверял, что ли?
– А ты проверял?
– Я и проверять не хочу.

Папа, сам городской житель, обожал такие глухие деревенские места. В детстве его самым ярким, самым, наверное, счастливым воспоминанием была жизнь с дедушкой и бабушкой в отдаленном селении, где не было ни телефонов, ни телевидения, ни электричества, ни водопровода. И людей там тоже особо-то и не было. По старинке дома отапливались печами, а с наступлением сумерек все просто-напросто ложились спать. Маленькому мальчишке все казалось замечательным приключением: и катание на лошади, везущей телегу с сеном, и колка дров для печи, и баня, и даже работа в огороде. Поэтому папа был уверен, что нам с мамой в любой глуши будет так же весело, как ему в детстве. Понятия не имею, почему мама никогда его в этом не разубеждала. Иногда взрослые поступают совершенно нелогично, как я уже не раз говорила.

А так чердак не представлял из себя ничего особенного.
Тут была какая-то старая пожелтевшая посуда, переложенная обрывками старых газет, совсем не интересных, в которых шла речь только о трудовых подвигах колхозников и бесконечных съездах коммунистической партии. Потертый, видавший виды чемодан, внутри которого оказалась побитая молью шинель. Хрупкие от времени елочные игрушки в рассыпающейся под пальцами вате. Керосиновая лампа, покрытая копотью и ржавчиной. Стопка старых черных виниловых пластинок с русскими народными песнями. Мужская верхняя одежда: телогрейка, пальто и тулуп, все затхлое и невзрачного серого цвета. Катушки суровых ниток, вперемешку пустые и почти не использованные, но только двух цветов: черного и белого. Чугунный утюг. Сломанный радиоприемник, на который, похоже, наступил кто-то очень тяжелый. Треснувшая губная гармошка. Пустые бутылки из-под пива. Пустые банки с покоробленными пластиковыми крышками. Зачем вообще это хранить? Все валялось совершенно бессистемно, сломанное рядом с целым, грязное рядом с чистым, мусор рядом с годным.
Никаких книг, никаких бумаг, никаких журналов и газет, которые можно было бы читать. Я испытала глубокое разочарование. Столько надежд возлагала я на этот чердак, столько опасностей меня подстерегало, пока я забиралась сюда, пока здесь бродила. И все напрасно…