Серебряная клятва

— Скверно тебе, наверное, малютка. Всё понимаешь… быть бы тебе дурочкой.

— О мой милый Хельмо… Зачем ты так добр?
— Потому что они не сделали мне зла.

Детские обиды сильнее взрослых, дольше заживают такие раны.

— Плох не тот правитель, который проигрывает войны. А тот, который не умеет вовремя их остановить.

Однажды звёзды встретятся, и света от их схлестнувшихся лучей станет столько, что озарят они полмира. Однажды пролитая кровь станет знаком их верности друг другу, а серебро – знаком верности своей клятве. Но недолго светить и им. Яркое сияние утонет в собственном отражении в чароитовой чаше.
И померкнет.

"Нельзя уходить, потому что обижен. Уйти стоит, только если отпустил."

— Все в масках, до единого! Ты приглядись. А ещё лучше пожалуй каждому по чаше вина, маски и спадут. – Он подмигнул. – И мне пожалуй за потеху. Мою маску… – снова он ненадолго спрятал лицо за скоморошьей ухмылкой, – ты хотя бы знаешь. Она никогда не станет другой для тебя, как и твоя – для меня.

— Хочешь, подарю? У меня много их, целый сундук.
— Подари мне лучше счастье.
— Было бы оно у меня, малютка… Всё бы отдал. – И Грайно, побледневший вдруг, молчит, подняв взор к потолку. – И покоем бы поделился. И с тобой, и с твоей мамой.

Долго ли ещё гореть маленькой нежной звёздочке, долго ли звучать смеху на пирах, долго ли плясать скоморохам и сверкать стали? Беда у ворот, беда в тёмном лесу ходит тропами зверей, беда – в расписных палатах царя и царицы, беда – в рассветном солнце. У беды много обличий и голосов. Всем, кто побежит от беды прочь, она отсечёт и ноги, и головы. А обугленные кости свои беда оставит стеречь чудовищ, которые будут ждать того, кто повторит историю.

— Настолько я подурнела, что обоим вам стала гадка?
— Ты… – Грайно запинается, а ведь не бывает с ним такого. – Что ты. Никого нет прекраснее, как бы тебя ни запирали, ни прятали. И бежать бы прочь.

— Негоже государю нашему за масками прятаться. И вокруг тебя их предостаточно.

Он замечал уже не раз, даже по самому себе: молодости свойственно стыдиться чувств, самых, казалось бы, простых и естественных, вроде доверия и расположения, тем более желания выговориться. Так и тянет поскорее прикрыться, запорошиться едкой насмешкой, глупой бравадой или напускным холодом... С годами желание что-то прикрывать уйдет. А вот людей, с которыми можно этого не делать, не останется.

"Умереть за свои дурные деяния каждый горазд. Жить, искупая, - немногие."

Ты выскажешь все злое, назвав кого-то неблагодарным. Ведь неблагодарный — словно мышь, затаившаяся в суме, или змея, свернувшаяся на груди. (Петр Петрей де Ерлезунда. История о Великом княжестве Московском)

Краса в глазах тех, кто ею любуется, а горе в глазах тех, кто из-за него плачет.

Пёс неуклюже протопал, принюхиваясь, и, учуяв людей, поспешил улечься у них в ногах. Хельмо и Янгред устроились друг от друга даже не на расстоянии вытянутой руки, дальше, но Бум был такой большой, что с лёгкостью придавил ступни им обоим.
– Лучше бы вы завели кота, – сквозь смех сказал Хельмо, но всё же, кажется, сел, чтобы потрепать пса по холке.

"У всякой любви есть весна, но всякая весна проходит."

"Небо за ними было ярким, беззаботно-синим, теплым. Таким оно, наверное, бывает очень редко.

Только перед тем как обрушиться на голову."

Такие все они – взрослые. Сулят: «Починю твое счастье» – не ведая, что сами его порушили.

Много минуло лет, другая уже война, другой враг – не внутри, а снаружи, с легко узнаваемым ликом и наречием. Но жизнь… жизнь столь же дешева, стала стоить даже меньше. Давно не платят за неё ни золотом, ни кровью.