Те, кто уходит, и те, кто остается

Но, хоть все мы и были женщины (Франко, если не убегал, закрывался у себя в комнате), нам было трудно понять, что же такое женщина. Стоило хорошенько задуматься, и складывалось впечатление, что ни один наш поступок, мысль, выражение или мечта нам не принадлежит.

Я была продуктом своего образования: оно сформировало мой мозг, дало мне голос.

Мне вдруг больше не надо было ни о чем волноваться. Обо всем заботился Марчелло, любое мое желание для него было закон. Время шло, и чем дальше, тем больше я в него влюблялась.

— Я думаю то же, что она.
— Даже если не согласен с ней?
— Да.

Хотя ты, конечно, не прав: если ты и правда любишь ее, должен следить, чтобы такие способности не пропадали зря.

Но именно тогда я поняла: свекровь говорит со мной не потому, что ей действительно интересно мое мнение. Она пыталась разрушить сложившийся у меня в голове стереотип плохой матери. Она сыпала передо мной словами, надеясь, что, приходя в соприкосновение, они высекут искру, от которой в моих потухших глазах вновь загорится огонь. Она пришла не для того, чтобы выслушать меня, а для того, чтобы меня спасти.

Говорить она умела так, что отказать ей было невозможно, она преодолевала любые идеологический преграды, не признавала иерархий, с одинаковой легкостью обращалась к уборщицам, мелким служащим, воротилам бизнеса, учёным или министрам, со всеми была приветлива, но ухитрялась так себя поставить, будто своей очередной просьбой оказывала этим людям одолжение.

Любовь, по его мнению, кончается только тогда, когда можно без страха и отвращения вернуться к себе самому

- Каждый рассказывает историю своей жизни так, как ему удобно, - буркнула она.