Вокруг апокалипсиса. Миф и антимиф Средних веков

... Непременно следует учитывать фактор абсолютной религиозности человека того времени. Ни агностиков, ни атеистов тогда не существовало - в той или иной мере веровал каждый, Господь Бог, святые и их чудеса, пророчества - все это не подлежало не то что сомнению в существовании, но и самому минимальному оспариванию или критике. Столь же глубок был и мифологический менталитет - чудесное, невероятное, сверхъестественное было самой обыденной частью жизни. Святые мощи исцеляли от золотухи, равно как и возложение рук короля. Наравне с христианскими чудесами были живы (будем честны, как и сейчас) реликты язычества - совсем рядом с домом Жанны бил ключ, считавшийся «источником фей» еще с кельто-римских времен, там же росло старое «дерево фей». И источник, и дерево фигурируют как в обвинительном заключении по делу Орлеанской девы, так и в воспоминаниях современников как нечто само собой разумеющееся и естественное.

Можно с уверенностью сказать, что феномен Жанны д'Арк абсолютно уникален - никогда ни до, ни после ее внезапного появления, подобного вспышке сверхновой на небосклоне мировой истории, сопоставимых событий не происходило. Да, мир видел беззаветных героев и творящих чудеса святых, но они не вызывали столько споров, сомнений и вопросов, как Жанна. Дискуссия о том, что же это было в действительности, ведется практически шесть веков, то утихая, то снова разгораясь.
Жанне посвящены десятки книг и исследований, от сухих и скучных биографических трактатов до конспирологических сочинений, но точного ответа на приведенный выше вопрос так и нет.

Назрел опаснейший династический кризис.
Единственным уважаемым, влиятельным и опытным политики ком во Франции остался герцог Бургундии Жан Бесстрашный, яростный противник партии арманьяков, ставивших на династию Валуа. Год спустя Жан Бургундский предлагает дружбу и помощь английскому королю, признавая за ним и его наследниками право на французский трон, назвав Генриха тем, кто "по праву король Франции, и тех, кто по праву будут королями Франции".
Судьба страны не просто повисла на волоске. Этот волосок был перерублен клинком Бургундца. Де-факто независимая Франция прекратила свое существование, осталось оформить это положение де-юре.

Многие поколения историков продолжают ставший навязчивым спор: как - ну вот как?! - французы на протяжении десятилетий с невероятным постоянством ухитрялись совершать одни и те же ошибки, напрочь игнорируя опыт предыдущих сражений? Доселе ученые мужи таскают друг-дружку за бороды, выясняя, почему французское командование, отлично зная о возможностях английских лучников, в очередной раз не учло этот важнейший фактор, отчего вновь было продемонстрировано полнейшее отсутствие дисциплины и организованности в рыцарской кавалерии, как полевая разведка проморгала выдвижение англичан в начальной фазе сражения, и так далее до бесконечности...
Но давайте будем последовательны и вспомним предысторию битвы при Азенкуре.

Ранее мы неоднократно касались проблемы устойчивых стереотипов, сложившихся в наши времена о периоде Высокого Средневековья. Вот уж воистину несть им числа - заблуждения касаются самых разных областей жизни, от уровня интеллекта людей того времени до вопросов демографии, гигиены или медицины, каковая, разумеется, отнюдь не блистала выдающимися достижениями, но в отдельных случаях приносила определенную пользу.
Еще один традиционный стереотип можно сформулировать следующим образом: достичь серьезных карьерных успехов тогда мог исключительно человек, принадлежащий к высшим слоям общества, тогда как самому обычному горожанину, крестьянину или бедному неродовитому дворянину пути к славе и важным государственным должностям были закрыты. Судьбу решало происхождение, а не личные таланты.
В какой-то мере это утверждение можно считать справедливым - наличие благородной крови, связей и влиятельных родственников давало куда больше шансов пробиться наверх, но, согласимся, такое положение дел сохраняется и поныне. Тут стоит напомнить, что, к примеру, римский папа Лев II, тот самый, что короновал императорским венцом Карла Великого, являлся сыном городского обывателя, а папа Николай IV был выходцем из анконской фермерской семьи. Сделать блестящую карьеру на церковном поприще мог и простолюдин, поскольку в этой сфере оценивалось не только и не столько происхождение, сколько образование, начитанность и личные способности. Однако и в светских государствах встречались люди, поднявшиеся из самых низов к сияющим вершинам.

Историки традиционно оперируют событиями Столетней войны с точки зрения королей и герцогов, описывают знаменитые сражения, политическую ситуацию, однако почти никогда не пытаются взглянуть на события этой грандиозной битвы со стороны ее обычных участников - людей, втянутых в феодальный конфликт, в ходе своей вековой эволюции закончившийся национально-освободительным движением.
Напомним в очередной раз, что люди эпохи Высокого Средневековья в массе "глупыми", "легковерными" или "ограниченными" вовсе не являлись. Скорее наоборот - зачастую какой-нибудь подданный короля Франции XIV века значительно превосходил наших современников в гибкости мышления, способности делать верные выводы на основе весьма скудных сведений, а главное - в памяти и массиве усваиваемой информации.
Среднестатистический монах мог помнить наизусть 39 книг Ветхого и 27 книг Нового Завета, плюс огромное количество богослужебных и иных канонических текстов. В те времена не было Интернета и смартфонов, рукописные книги являлись сравнительной редкостью и были достоянием высших классов, а потому полагаться следовало лишь на свой опыт и свою память.
Все вышеизложенное в равной мере касается и военного дела.

Обычно Столетнюю войну делят на четыре этапа - Эдвардианский, Каролингский, Ланкастерский и финальный, причем Эдвардианский период считается с 1337 по 1360 год, когда был заключен мир в Бретиньи. Мы же предполагаем, что первый этап завершился на десять лет раньше, в 1350-52 годах, когда отгремела Великая эпидемия и обе воюющие стороны оказались в принципиально новых условиях: демографических, экономических и политических. Да, были близки катастрофа при Пуатье, пленение короля Иоанна, крестьянские восстания - но все это произойдет в новом, неизведанном мире. Мире, прошедшем через ревущее пламя Черной смерти.

"Финансовая глобализация" Средневековья сколлапсировала, вызвав глобальный кризис. Экономической науки в строгом понимании этого термина тогда не существовало (хотя средневековые банкиры неплохо разбирались в своем ремесле и понимали суть экономических процессов), а потому никто не подозревал, что схема развития, основанная на ростовщичестве с многочисленными паразитарными секторами исходно обречена на крах - прибавочный продукт не создается, да и перераспределяется отнюдь не в пользу общества, а лишь в пользу нескольких семей. "Пирамида ГКО" итальянских ростовщиков была обречена на катастрофу с самого начала, короли Англии и Франции только ускорили ее падение.
Согласимся, что положение, когда значительная часть населения, включая средний класс и высшую феодальную элиту, залезли в долги, проценты по которым были значительно выше, чем общий запас драгоценных металлов Европы, абсолютно ненормально. Выплатить эти займы было физически невозможно никому и никогда. Это очень тревожный сигнал и для нас, обитателей XXI века, - совокупный государственный и частный долг Земли в текущий момент составляет около 185 триллионов долларов, то есть 225% мирового ВВП, а каждый обитатель нашей планеты формально сейчас должен 86 тысяч долларов.

Вопреки распространенному мнению, в этот конфликт были вовлечены не только Англия и Франция. В войне напрямую участвовали еще как минимум полтора десятка государств - Португалия, Люксембург, Наварра, Фландрия, Бургундия, Генуя, Кастилия, Шотландия и другие.
Вероятно, впервые в европейской истории после падения Рима в беспощадную схватку вступили столь крупные силы, война непосредственно задела пространства от Средиземного моря до моря Северного и от Испании до Германии, вовлекая в длившийся долгие десятилетия кровавый водоворот миллионы людей и колоссальные ресурсы.
Можно без особых преувеличений сказать, что Столетняя война на являлась для своего времени именно «мировой» войной, в которой прямо или косвенно были задействованы все населяющие Европу народы, пусть даже и не участвовавшие в боевых действиях, но затронутые по политико-экономическим причинам. «Миром» тогда была лишь католическая (и, частично, православная) общность, замкнутая Вселенная с приматом идентификации по религиозному признаку - все прочие, то есть мусульмане, язычники или совсем безвестные буддисты, лежали за пределами этого универсума.
Последствия же «первой мировой» оказались настолько глубоки и долгосрочны, что отголоски этой грозы, разразившейся над континентом, слышны доселе.

Кое-где додумались до карантина, причем само это слово было изобретено венецианцами опять же в 1347-1348 годах. Правительство Венецианской республики, получив в ноябре-декабре 1347 года странные, а то и панические известия с Сицилии и из Генуи, быстро сообразило, что эпидемия распространяется с торговыми кораблями, и попросту закрыло порт на сорок дней.
Выбранный срок символичен – сорок (quantra - ит.) дней Христос провел в пустыне, борясь с искушением, и уязвил дьявола, а следовательно, данный срок есть олицетворение борьбы с силами зла. То, что Черная смерть являлась несомненным злом, было ясно всем и каждому. Надо полагать, что венецианцы ближе других приняли теорию контагии или же действовали пор наитию - власти закрыли развлекательные и питейные заведения, осудили любые сборища (конечно же, за исключением посещений мессы), запретили ввоз товаров извне, учинили гонения на падших женщин - что это, если не карантин в классическом виде?

История сохранила для нас десятки изображений врачебных масок периода Черной смерти - в форме клюва. Значительная часть гравюр и рисунков относится к более позднему периоду, то есть к XVI и XVII векам, когда чума вернулась, но истоки появления столь своеобразного костюма относятся к великой эпидемии 1348 года, и причиной появления клювовидной маски «чумного доктора» оказалась именно миазматическая теория.
Дурной воздух? Отлично, от зловредных испарений можно защититься, и сделать это весьма просто: в «Клюв» укладываются целебные травы и ароматические смеси (к примеру, ладан, лепестки роз или лавровый лист), сквозь них проходит воздух, которым дышит такой вот «врач»; ядовитость миазмов, несомненно, снижается. Если угодно, мы наблюдаем своеобразный прототип противогаза, да только помочь клювовидная маска никак не могла - штамм чумы, поразивший тогда Евразию, оказался настолько вирулентным и высококонтагиозным, что требовался костюм полной биологической защиты образца XXI века.

После изучения материалов «Регистра» делается, казалось бы, парадоксальный вывод: Высокое Средневековье как таковое по уровню само собой разумеющегося зверства в сфере наказаний вообще и смертной казни в частности далеко отстает от «прогрессивного» Возрождения и Нового времени.
В «Регистр» включены материалы процессов, некоторые из которых заканчивались для обвиняемого высшей мерой. Поскольку суд гражданский, а не инквизиционный, речи о сожжении не идет.
И что же мы видим? Ни одной казни «с особой жестокостью» - чтобы обвиняемого разорвали лошадьми или четвертовали, надо было натворить что-то совершенно невообразимое, прежде всего оскорбляющее королевскую власть или Святую Церковь: пример общеизвестен, Уильям Уоллес (1305), а до этого четвертование в Англии применялось и вовсе один раз - в 1283-м так отправили на тот свет Давида, государя Уэльского, оспаривавшего права Лондона на Уэльс. Во Франции в это время столь жестокой казни подверглись только братья д'Онэ, о которых мы уже неоднократно упоминали, но их преступление (прелюбодеяние с дамами королевской крови) вполне проходило по ведомству оскорбления величества.

На сегодняшний день в Европе существует множество городов, сохраняющих свой облик неизменным на протяжении долгих столетий - Сиена, Брюгге, верхний город Бергамо. Однако если мы вернемся на пять-восемь столетий назад, то узнать известную практически каждому столицу Франции будет абсолютно невозможно - с эпохи Высокого Средневековья Париж изменился столь радикально, что окажись в нем сейчас один из подданных короля Филиппа Красивого, он не узнал бы родной город и решил, что его обманывают. Все, что осталось к XI веку в Париже от прежних славных времен, - это общая география, течение Сены, холм Монмартр и несколько десятков исторических зданий. Даже Лувр, резиденция королей Франции, сейчас выглядит принципиально иначе, чем в Средние века.

Доменико Берти вцепляется в никому не ведомого персонажа как клещ в барбоса - итальянской революции требовались великие герои прошлого! Особенно на фоне борьбы республиканцев с Папским государством (окончательно ликвидированным в 1870 году) и резко антицерковным настроем в среде интеллигенции.
Сначала Берти публикует инквизиционные протоколы в журнале «Новая антология», затем берется за книгу о загадочном философе старых времен - в итоге получается апологетический трактат «Жизнь Джордано Бруно из Нолы», увидевший свет в 1868 году. В книге и содержится основа мифа - величайший ученый, предвосхитивший эпоху прогресса и просвещения, сожженный церковниками за свободную и независимую мысль.
Дальше - больше. Имя Бруно становится одним из лозунгов итальянского национально-освободительного движения за объединение страны, Рисорджименто. В подробностях никто копаться не стал, безвинная жертва ненавистного папизма - и точка!
Не отыщись в архивах документов по делу Ноланца, фетишем антиклерикального движения стал бы кто-нибудь другой - Бруно лишь по чистому совпадению повезло внезапно вынырнуть из абсолютного забвения и оказаться востребованной личностью в конкретный исторический момент, для обслуживания конкретной идеологии.

Как было сказано выше, восемь пунктов обвинения, по которым был вынесен смертный приговор, нам неизвестны. Остаются предложения, из которых наиболее верными представляются три пункта.

• Впадение в язычество - то есть герметическая теория Бруно об «одушевленности» всего сущего, планет, светил и материи и, как следствие, отрицание Господа Бога как Творца и Вседержителя. Для язычника дохристианской эпохи весь материальный мир был так же одушевлен: созвездие такое-то - это нимфа такая-то, каждого водопада, камня, дерева или горы есть свой дух-покровитель и т. д. Фактически Бруно излагал ровно то же самое, только более изощренным языком.
• Манихейские и неокатарские мотивы. Двойственность истины - от разума и от веры, примат духа над изначально грешной и сотворенной во зло материей. Сиречь телесное воплощение Христа однозначно является злом. Манихейство еще со времен альбигойских войн считалось гнуснейшей и опаснейшей ересью, а если оно входило в «религиозную миссию», в которую искренне верил Джордано Бруно, готовившийся нести через нее «свет истины», то приговор не мог стать иным.
• Повторное впадение в ересь после раскаяния и отречения от заблуждений: такое не прощалось никогда.

Во Флоренции вскоре появилась так называемая «Платоновская академия» -элитное объединение богатых или просто талантливых граждан города, в которое входили дворяне, священники, поэты, художники, банкиры и прочие представители местной богемы. Академия вовсе не являлась учебным заведением - лекции там никто не читал, постоянных студентов не было, науки не преподавались. Более всего она напоминала дискуссионный философский клуб с некоторыми чертами оккультной секты, члены которой искали тайненькое знаньице.

В первой половине XVI века сефардские общины и создают образ инквизиции как олицетворения алчности - алчность как главная движущая сила Священного трибунала. Мотив мученической смерти за веру в распространяемых по Европе памфлеттах поначалу отсутствует, зато в ход пускается множество самых неприглядных эпитетов. Вспомним недавно цитировавшегося Шмуэля Ушке: "Дикий монстр из Рима ужасной наружности", "пастью и мощными зубами он перемолол и проглотил все их мирские богатства и золото", "тяжелые, полные яда лапы", "жестокий монстр" - и так далее до бесконечности.
Ключевые слова тут - "богатства и золото".

Насчет «правдивости» и уж тем более «непредвзятости» нарисованной Льоренте картины существуют немалые сомнения. Антиклерикальной публике требовалась «клубничка» — таковой в «Критической истории» оказалось предостаточно, с избытком.
Как мы уже упоминали, значительную часть собранного в период с 1809 по 1813 годы архива Льоренте не успел вывезти из Испании во время бегства, и, хотя страницы книги пестрят отсылками к реальным сохранившимся документам, в тексте часто встречаются ремарки наподобие «известный человек мне рассказал», «со слов одного священника» или «по моим воспоминаниям» - то есть едва ли не половина зарисовок об ужасах инквизиции документально не подтверждена. Однако тогдашняя либеральная и просветительская общественность Европы услышала именно то, что хотела услышать: пытки, застенки, костры.
C 1700 по 1808 год в Испании было сожжено 1578 человек! Кошмар! (Это в среднем по 15 человек в год, что ну никак нельзя назвать «массовым террором», да и есть весомые сомнения в точности цифр, приведенных Льоренте.)