Сердце мастера

Шедевр рождается тогда, когда соединяются любовь и мастерство

Родион вздохнул: напрасно люди придают значение первой любви – она наивна, эгоистична и всегда проходит. Куда серьезнее обстоят дела с любовью последней. Зрелое чувство сильнее и мучительней хотя бы потому, что исключает чувство собственничества: вопреки страстному желанию обладать человеком, нужно научиться его от себя отпускать…

Ведь настоящее искусство вдохновляется мыслью, а не формой!

– Ничего путного из этого баварца не выйдет… Пока мы разговаривали на террасе, он передавил ботинком всех муравьев. Человек, с таким хладнокровием уничтожающий жизнь, настоящим творцом не станет. Так и будет вытачивать из мертвого камня безупречные тела и профили, презирая все несовершенное…

– Когда я смотрю на ваши работы, я вижу в них холодное, до деталей проработанное совершенство. Каждый мускул, каждое сухожилие воспроизведены с поразительной точностью. Но в них нет души. Кто лепит лишь то, что видит, – ничего не создает. Так что зря вы увели у меня Пенелопу, она вам не поможет… Надеюсь, вы хотя бы ее любите.

– Живые, говорите… Понимаете, Вебер, для того чтобы творить, недостаточно знать в подробностях человеческую анатомию. И даже самая распрекрасная модель не поможет вам создать шедевр. Вы можете сколько угодно копировать стиль того или иного мастера и все равно ничего не добьетесь. Чтобы скульптура ожила, нужна… любовь к природе и к человеку.

– Я много раз брался за изваяние мужчин, а заканчивалось все это женщинами. Наверное, потому что они – суть природы… А природу я ставлю превыше всего.

Единственное понимание, которое во мне за это время укоренилось, состоит в том, что смерть - это тоже жизнь...

Поезд нагоняла грозовая туча. Ее клубящуюся дымную плоть разрывали всполохи молний, и казалось, что она вот-вот накроет состав и затянет его в свое клокочущее чрево.

...натужно тикали часы, словно проталкивая песчинки времени через просвет настоящего в бесконечное прошлое

В окно затекал бледный молочный свет луны, разбавляя крепкую заварку наваливающейся ночи…

За окном больничной палаты сгустился сумрак, сверкают скальпели молний, протыкая набрякшую тучную плоть

Брови Габи взлетели вверх, как потревоженные выстрелом чайки

Габи умела замечательно слушать. Она не перебивала, однако по ее подвижному, эмоциональному лицу было видно, как искренне она проживает историю: по нему то скользили солнечные зайчики восхищения, то проносились хмурые тени сомнения, то едва уловимо, в самых уголках губ, залегали складки печали.

Выйдя от соседей на улицу под истеричное гавканье растревоженных деревенских псов, я впервые за эти дни заплакала. Отчаяние и сожаление выходили из меня толчками, разрывая нутро, словно открылся какой-то защитный клапан, и потеря только сейчас приобрела настоящий масштаб. Я прижалась лбом к ограде дома, в котором прожила столько лет и, как загульный пропойца, что-то выхаркивала из себя, выдавливала, выкорчевывала, пока не поняла, что избавиться от этих чувств невозможно…

... два огненных жала извивались, и мутноватые капли катились по восковым стволам, застывая, как «лунное молоко» на стенах пещер…

Она всегда улыбалась во сне, и каждый раз он ловил себя на мысли, что ревнует ее к той части жизни, в которую ему не было ходу… К ее ночным видениям, ее дневным делам и даже к книгам, которые сопровождали ее повсюду.