Угрюм-река. Книга 2

Обескураженные, печально поплелись к шитику.
— Что ж делать?
— Плыть! — сказал Ибрагим твердо. — Зимовать, что ли, тут?
Выбора не было, где плыть. Один путь: в широкое хайло смерти. Вопрос, когда совершить самоубийство: немедленно, на пустой желудок, или сначала наесться до отвала и в завершение пуститься в смертный бой. Пусть он будет последней чарой игривого вина, отравленного сильным ядом.

– Удовлетворены ли вы семейным счастьем?

– Нет. Но принуждаю себя верить, что – да.

– Ради чего хотите обмануть свое сердце?

– Ради клятвы пред алтарем.

– Ну а ежели встретится человек, который войдет в ваше сердце и вытеснит из него все, все целиком, все прежние чувства ваши и привязанности? Все ваши алтари?

– Я пройду мимо такого человека. Я буду страдать до конца, до смерти, до пакибытия…

Ибрагим погрозил солнцу кулаком и плюнул

Хозяин попробовал улыбнуться, но вместо того скривил кислую, шершавую, как старый веник, рожу и чихнул.

Слушайте внимательно и не стройте трагических харь

...Закон говорит: «Гладь рабочего по головке, всячески ублажай его». А царь говорит: «Давай мне больше золота». Кто выше — царь или закон? Ага, то-то...

Завтра думаю окончательный переговор произвести с Анфисой Петровной. Венчальные свечи уже в пути. И цветы.
- А ежели она упрётся? - сердито покрутил Прохор свой чуб.
- Господи, тогда свечи и цветы продам. Да нет, я уверен.

- Значит, выходит, мы с вами идейные враги. Идейные. Но это не значит, что мы вообще враги. Мы можем быть самыми близкими друзьями.
Прохор швырнул в белку шишкой и сказал улыбаясь:
- Я, Шапошников, люблю с врагами жить. Веселей как-то...

Революция есть хирургическая операция. Да, кровь. Да, пожалуй, насилие. Но насилие и кровь на пользу организму в целом.

Золото, оно - ого! - грех в нем.

Не слушай баб, не обращай внимания... Иди напролом, никого не бойся, человеком будешь.

А вот Прохоры Громовы живут власть безвозбранно. Закон, ограждающий от Прохоров Громовых стадо людей, -лицемерен, продаже, слаб. Он сляпан не в ограждение слабейшего, а впотачку произволу, грубой силе и лютости.

Историю делают люди. А у людей, естественно, и человеческие масштабы. Человеку положено прожить, ну скажем, шестьдесят лет. Поэтому вполне понятно, что чуткий человек жаждет, чтобы правда на земле наступила сейчас, а не через двести лет.

Пьяных гостей развозили на тройках, разности на руках. А Илья Петрович Сохатых ушёл домой пешком, но по дороге валялся.

– Человек при всяких обстоятельствах должен оставаться человеком.

– Вы не понимаете даже, как в благородных домах скандалят! – взревел он и швырнул на пол вазочку с медом.

Тогда Февронья Сидоровна, выплюнув сахар на ладонь, поставила блюдце, сгребла супруга за густую гриву и дала такого пинка в зад, что Илья Петрович вылетел на свежий воздух и, восскорбев душой, завыл от неприятности подобно волку.

Только одно скажу, что в глубине души я Прохора все-таки люблю. Вы на это, знаю, горько улыбнетесь, скажете: какая нелепая несообразность. Да, согласна. Вдруг я, христианка, верная жена, и — Прохор: весь, как пластырем, облепленный пороками, грехами. Ну, что ж поделаешь. Бывают аномалии.

"Но одними удачами, как бы грандиозны они ни были, не замазать трещин тоскующего сердца."

Счастье есть равновесие разумных желаний и возможности их удовлетворения.

Из Петербурга в тайгу ушел. Правда, тосковал, сильно вначале тосковал.Смотрел на уединенную жизнь, как на одиночную камеру. А теперь, и уже давно, знаю и чувствую, что настоящую свободу может дать только уединение, только пустыня безмолвия.