Угрюм-река. Книга 2

Кровь, трепет, смерть во славу жизни.

Солнце - лучезарный властитель земли.

"Ничего не осталось, кроме воспоминаний о том, чем ты был, чтобы усиливать твою муку о том, что ты теперь."
                             Шекспир

Правда и святость поравнять людей не могут. Грех всех равняет. Все мы греховодники! Все в одной грязи, значит - равные...

«Так по всей земле царствуют Прохоры Громовы, купившие весь закон и всю правду».

Напролом пойдешь – всегда цел будешь. Забоишься – пропал твоя… – поучал черкес.

Логика, здравый смысл говорит за то, что всякое предприятие может быть сильным только при условии, если рабочий заинтересован в прибылях. Или в крайнем случае обеспечен настолько, что может существовать по-человечески.

Мы все на сем свете - проезжающие. Траектория полета нашего — из нуля во всё, или обратно, в нуль.

— Масса всегда идет туда, куда ее ведут. У массы всегда вожди: сначала варяги: Рюрик, Трувор, потом доморощенные Иваны...
Думает гений, осуществляют муравьи. Я гения противопоставляю массе, личность — толпе. Меня интересует вопрос: куда бы человечество пришло, если б у него не было своих Колумбов?

— Не то важно, что важно, а то важно, что не важно.

— Не могу понять. Поясни, отец.

— Ты мнишь, сыне мой, важным то, что совсем не важно. Скажем: славу, богатство, почести. А не важным мнишь то, что в жизни самое важное. Печешься ли о ближних своих, не тиранишь ли их, творишь ли им добро? Вот это и есть и жизни самое главное... Прямо ли ходишь, и светильник твой пред тобою, или змеей ползучей виляешь по жизни и жалишь всякого, кто попал на тропу твою?

Вы не забывайте, что я один из крупнейших капиталистов России. Поэтому, милый мой, давайте лучше жить дружно.
Я половину этих рабочих уволю, другая половина останется. На днях придет новая партия в четыреста человек и чрез неделю у меня будет избыток в рабочей силе. Голодной скотинки на наш век хватит. Но я от своего принципа не отступаю. Я даю народу минимум, беру максимум. И потом — если я уступлю сегодня, то вынужден буду сделать это и завтра, и послезавтра...

Меж тем простодушный Иван, оскорбленный за издевку над барином, выволок из-за ширмы подушку:
— Вот, васкородие, извольте полюбоваться: вот их новорожденное дите, все в пуху, сиськи не просит и не вякает.

Шекспир про меня сказал: „Ничего не осталось, кроме воспоминаний о том, чем ты был, чтоб усиливать твою муку о том, что ты теперь“.

— Ах, батюшка барин! — отечески журил своего хозяина, внутренне злясь на него, старый Тихон. — Вот патретик царский изволили расшибить… Ведь это ж сам ампиратор! Ну, на патрет, конечно, наплевать, а вот самовара жаль.

...Прохор Петрович воспринимал теперь весь мир, всю жизнь как нечто покосившееся, искривленное, давшее сильный крен.

Как ни силился Прохор, он не мог собрать в клубок все концы вдребезги разбитой своей жизни.

— Нет точки опоры, нет точки опоры, — печально бормотал Прохор. — Когда пытаюсь опереться на людей, они гнутся, ломаются, как тростник, ранят меня в кровь. Мне трудно очень.

— В сущности зла во мне нету, — раздумывал Прохор и подогнул левую ногу под кресло. — Но обстоятельства складываются так, что зло идет на меня и вот уже окружило меня со всех сторон. И мне начинает казаться, что зло — это я. Как же мне оградить себя от зла?