Мы вышли покурить на 17 лет…

Мне было тогда двадцать два наивных года.

Все моё существо источало болезненный символизм. К чему бы я ни прикасался рукой или мыслью, обретало дополнительный декадентский смысл.

Случается, что и в Берлине выпадает снег, тогда немцы бормочут: «Eto zhe, blajt, kakaja-to Sibir», но в целом мягкая там зима, с утренним инеем и вечнозеленой травой.

Метафора в сути театральный бинокль, она приближает, увеличивает сцену, но кто сказал, что смотреть нужно именно в эти, чуть теплые от чужих глазниц, окуляры?

А вот Мишаня - интеллигентный юноша из хорошей семьи. Он Лимонова читал...

В Москве Олег Григорьевич шесть лет. Если бы спросили его былые институтские товарищи: –Чем вообще по жизни занят, Олежа? – он бы огляделся с изумлением и испугом, точно ребенок, проснувшийся в лесу, и шепотом признался: – А хер его знает. Ничем, наверное...

Ты прекратила нас накануне Восьмого марта.

Меня кружило, как сорванную афишу.

Сердце мое колотилось — первый ужас волновал посильнее первой влюбленности.

Меня от***дили. И прежний мир лопнул, как хрупкий елочный пузырь, — телевизионный ирий Петровых и Васечкиных, эдем кудрявых Электрониников и глазастых Алис — все вымышленное советское детство разлетелось на брызги и осколки. До шестого класса я сберегал весь этот художественный пшик, словно праздничный шар в коробке с ватой. И вдруг — хруст стеклянной скорлупы…

Еще было четыре года до фильма «Брат». Обрез еще не романтизировали. Но я тотчас прочувствовал его убийственную харизму и поник.

Маша была регулярна, как прием лекарства — четыре раза в день.

Ты ушла по телефонным проводам, не перезвонила ни через день, ни спустя неделю. И в этот миг — причудливый временной феномен — неделя, упакованная в миг, — я понял, что действительно все кончено.

Мы ехали в маршрутке, она прильнула ко мне, словно доверчивый ребенок, я нежно целовал этот беззащитный висок, хрупкую детскую косточку. Что поделаешь, висок запомнился мне больше многоопытного ее взрослого рта…

Лицемерю, как всякий человек старше тридцати

Майский ветер обдувает Олега Григорьевича позабытым курортным теплом. На миг представляется, что неподалеку море. «Олежка, а может, тебе еще на грудь нассать, чтоб Ялтой пахло?»

Мне не терпелось остаться одному. Хотелось бормотать и восклицать. В присутствии посторонних я не мог обстоятельно переживать свою тоску

Маша была регулярна, как прием лекарства — четыре раза в день.

Словно бы псы господни затравили ангела – такой был в тот вечер немыслимый закат.