Гринтаун. Мишурный город

Я полагаю, секрет хорошего сочинительства на любом поприще заключается не в том, чтобы угодить этому поприщу, а в том, чтобы попытаться раскрыть какую-то грань своей личности, которая достаточно отличается, чтобы обогатить это поприще. Следовательно, я не верю в "тенденциозный" рассказ, а твердо и решительно верю в "прочувствованный" и "эмоционально пережитой" рассказ. Повесть, в которой я впервые отступил от технических эффектов и забыл о них, зато дал волю своим страстям, называлась "Ветер". Оригинальная версия этого рассказа, хоть и сыроватая, раскрывает, что я, по крайней мере, вступил в контакт с "творческим потоком". Под этим я подразумеваю, что каким-то образом соединил свои чувства с ритмом, естественным и неизбежным для этого рассказа. Рассказ должен быть подобен реке, текущей и никогда не останавливающейся; ваши читатели - пассажиры судна, плывущего вниз по извилистому руслу сквозь постоянно меняющийся пейзаж. Такой "поток" возникает, только когда писатель пишет достаточно долго, чтобы забыть свои опасения, рефлексию и свое ремесло, и позволяет чувствам разнести его сознание вдребезги, если необходимо. Время критического анализа наступает на следующее утро. Автор, отвлекающийся на критический разбор своего труда в процессе работы, запутается. На это хватит времени, когда он будет работать над вторым, третьим или четвертым черновиком.

Я считаю, каждый из нас обладает таким талантом, который можно пустить в дело, чтобы обрести себя и, обретя себя, помогать другим. Некоторые пренебрегают своими талантами. Некоторые позволяют своим дружкам убедить себя в том, что их дар «непрактичен». К сожалению, слишком многие отказываются от присущих им природных способностей в безумной погоней за деньгами.
Я никогда не забуду таксиста, встреченного в Нью-Йорке, который наслаждался своим даром. Ездить с ним было одно удовольствие, потому что он до безумия обожал свое такси, которому, должно быть, было лет тридцать, но он натирал его до сияния. Когда мы прибыли на место, он выскочил, чтобы поднять капот, и с гордостью продемонстрировал мотор – полностью серебристо-хромированный. Он вручную отшлифовывал каждую деталь. Пока мотор урчал между нами, как огромный, довольный жизнью котище, я посмотрел на него и узрел восторженного состоявшегося человека.

Хэллоуин 1928 года возник, как заржавленная луна в небе, проплыл и закатился, как и та самая луна. И все было кончено. Я стоял посреди бабушкиной гостиной, весь зареванный.
Возвращаясь домой по лужайке, я увидел ворох листьев, собранных мной днем. Я разбежался, нырнул в него и исчез. Лежа под листьями, я размышлял. Вот что значит умереть – оказаться под травой, под землей, под листьями. Дул ветер и ворошил большую гору. В полях раздавался протяжный свист поезда, от которого щемило сердце. Снова стали наворачиваться слезы. Я знал, что если останусь, то никогда не вылезу из травы и листвы. И стану по-настоящему мертвым. Я вскочил и с криком побежал домой.
Позже я лег спать.
— Вот черт, – сказал я посреди ночи.
— Чего чертыхаешься? – спросил брат, который лежал рядом в кровати и не спал.
— До Хэллоуина 365 дней, будь они неладны. А что, если я умру, не дождавшись?
— Тогда ты сам превратишься в Хэллоуин, – сказал брат после долгого молчания. – Мертвецы и есть Хэллоуин.
— А я об этом не задумывался, – сказал я.
— Подумай, – посоветовал брат.

Весь дом предстояло изуродовать за несколько коротких часов дикого хохота. Все лестничные пролеты следовало привести в негодность посредством листвы, взятой со столов в гостиной и рассыпанной по ступенькам. Теперь подняться по ним возможно было лишь карабкаясь и срываясь. А затем надлежало скатываться с истошными воплями вниз-вниз-вниз в ночную тьму! Погреб полагалось насытить таинственностью с помощью привидений из простынь, развешанных на веревках, и лабиринта, по которому бродят и носятся орущие и хихикающие банши, а также детки, которые ищут маму, а находят пауков. Ледник должен кишеть куриными потрохами, говяжьими сердцами, бычьими языками, требухой, цыплячьими ножками и желудочками, для того чтобы в разгар веселья участники, замурованные в угольной яме, обменивались друг с другом «внутренностями» мертвой ведьмы:
— Вот ее сердце!.. Вот ее палец!.. Вот ее глазное яблоко!
Затем, когда все готово, налажено и расставлено по местам, ты бегаешь поздним вечером от дома к дому, чтобы каждый мальчишка-призрак все запомнил и каждая девчонка-ведьмочка была на месте завтра ночью. С клыками гориллы, в крылатой мантии ты возвращаешься и стоишь перед дедовским домом, любуясь тем, каким неотразимо зловещим он стал благодаря чудачке-тетушке, полоумному братцу и мне. Это они поколдовали над домом – притушили освещение, запалили все выпотрошенные тыквы и приготовили его, словно черное чудовище к поглощению детишек, которые завтра вечером пожалуют сюда через разинутую дверную пасть. Ты крадучись поднимаешься на крыльцо, проникаешь на цыпочках в коридор, всматриваешься в затемненную гостиную, освещенную тыквами, и шепчешь:
— Буууу.

— Берегитесь, тыквы!
Я стоял возле «форда», а исчезающее солнце тем временем раскаляло небо на западе, оставляя после себя следы пролитой крови оттенка горелой тыквы.
— Если бы у тыкв были мозги, они бы этой ночью все попрятались бы кто куда! – сказал я.
— Да, – сказал Скип. – Вот идет Улыбчивый с Ножом.
Я весь сиял, нащупывая в кармане нож Бой-Скаута.
Мы добирались до ферм, принадлежавших нашим дядюшкам, и устраивали пляски вокруг кукурузных стеблей, сгребая их в охапку, и устраивали с ними борьбу, как с иссохшими индейскими призраками, усаживая на откидное сиденье. Потом мы возвращались за полнолунными тыквами. Они зарывались в траву, но куда им было деться от Улыбчивого и его приятелей. Потом – домой. На ветру кукурузные стебли буйно размахивали руками у нас за спиной, а тыквы перекатывались с глухим перестуком по полу, пытаясь сбежать. Домой – в город, такой ранимый под полыхающими облаками. Домой – мимо настоящих кладбищ, на которых покоились настоящие хладные люди – брат и сестра, и, думая о них, ты внезапно начинал осознавать истинный глубинный смысл Хэллоуина.

...вереницей следовали «вечер выкройки костюмов», «вечер раскраски масок», «вечер приготовления сидра», «вечер маканых свечей и конфет-тянучек» и «вечер фонографа», когда мы слушали самую потустороннюю музычку. Как видите, Хэллоуин не просто заявлялся к нам на двор. Его нужно было схватить, изваять и заставить состояться!
Ну и дом дедушки-бабушки служил общим котлом, в который мы складывали пеканные палочки, похожие на переломанные ведьмины руки, и листья с семейного кладбища, мимо которого ночами проносились поезда, оглашая окрестности леденящими душу завываниями духов-банши. К ним в дом, наверх и вниз, надлежало нести кукурузные стебли с полей близ кладбища и тыквы. А из универмага Вулворта – оранжево-черный креповый серпантин, мешочки черного конфетти, которые полагалось разбрасывать с криками «ведьма чихнула!», и маски из папье-маше, вонявшие псиной, после того как в них побегаешь и надышишься. Все это добро следовало тащить, носить, осязать, запасать, нюхать и хрумкать.

...А куда же вы несетесь очертя голову?
В библиотеку, конечно.
Ибо на понедельник назначался библиотечный вечер, и не только все книги с их тайнами дожидались тебя, но и твои товарищи с соседями. Библиотека слыла большим водопоем, куда стекались звери, большие и маленькие, приходили из темноты, чтобы испить и улыбнуться друг другу при свете зеленых стеклянных абажуров между горами книг. Вот куда мы сбегались весенними вечерами, словно ягнята, сновали, как теплая форель в винных ручьях, летними вечерами гонялись за скрученными листьями, как за мышками, осенними вечерами или летели, как запущенный снежок, зимними вечерами – и всегда в то же место и по понедельникам. Ты бежал, ты тащился, ты летел, но ты туда добирался. И там всегда наступал тот неповторимый миг, когда перед большими дверями ты задерживался, прежде чем их распахнуть и войти в гущу всех тех жизней, перешептываний древних голосов, столь высоких и тихих, что только собака, семенящая между книжных полок, смогла бы их расслышать. И ты семенил.
И вот свободное пространство, и зеленые абажуры, и приятели, призраками крадущиеся промеж стеллажей кто в прошлое, кто в будущее.