Стамбул. Сказка о трех городах

Петрарка с некоторой помощью своего друга Боккаччо уже связался с одним владеющим греческим языком ученым – Леонтиосом. Петрарка хотел, чтобы тот перевел приобретенный им экземпляр «Илиады». Взволнованно прижимая строки Гомера к груди, Петрарка, хоть и не понимал ни слова из написанного, так вдохновился этим произведением, что и сам написал благодарственное письмо Гомеру. В Венеции настолько восхищались творениями греков, что город стали называть Новыми Афинами. Рассказывают, что лекция Георгия Гемиста о Платоне (он, между прочим, добавил к своему имени имя Плифон – дань уважения афинскому философу) навела семейство Медичи на мысль о том, чтобы материально поддержать создание платоновской академии. Некоторые справедливо утверждали, что итальянское Возрождение во многом состоялось благодаря постигшим Константинополь невзгодам

Дворец Топкапы был построен с явной целью произвести впечатление, подкрепить новый, сугубо исламский образ жизни. Он стал не просто жилищем монарха, а укрепленной обителью Аллаха, четырехугольной священной твердыней – эти традиции сохранялись от анатолийских равнин до Центральной Азии еще с бронзового века. Именно здесь якобы пребывает благодать Аллаха – kut, илиsa’ada. Дворец защищали крепостные стены более 10 м высотой, где находились стражники. Там, где сейчас собираются туристы, чистили холеных лошадей, а там, где сейчас в сувенирном магазине продают безделушки, казнили врагов Стамбула. Специально для султана дорожки аккуратно вымостили. Ему единственному дозволялось въезжать верхом на внутренние дворы. На территории, примыкающей к личным покоям султана, жили вооруженные саблями немые и карлики. Многие побывавшие во дворце рассказывали о царившей там зловещей тишине. Входивших туда путников ошеломляла почти шаманская атмосфера этого места (до XVIII в. там не было зеркал). Зеркал не было, зато было полно украшений. В сокровищнице Топкапы хранились целые бочки изумрудов, топазов и рубинов. Сюда привозили полные корабли армянских ремесленников, которые изготавливали великолепнейшие золотые и серебряные украшения. Здесь, в хранилищах сокровищницы, обнаружены предметы ручной работы 84 разных культур. Первые султаны играли в шахматы фигурами, сделанными из горного хрусталя и украшенными рубинами и золотом. Штучная кружка, выставленная сейчас в музее Топкапы, была украшена изумрудами, рубинами, золотом, ониксом и мрамором. Массивные золотые подсвечники весом почти в 48 кг отделаны 666 бриллиантами. Представлены также чашки для шербета из горного хрусталя.

Книга о церемониях, которую Мехмед II оформил в виде династического закона, стала практическим руководством о том, как должен вести себя султан Стамбула. Правитель должен был стать персоной более загадочной. Нежелательно было посещать банкеты или принимать широкие массы. Султан должен был приглашать делегации в свой личный приемный зал не более четырех раз в неделю. Он мог созерцать внешний мир из Павильона парадов, а также из беседки с золотым куполом на Дворе янычар. Султана, как и его византийских предшественников, также видели на ипподроме, который теперь называли Атмейданом, во время различных мероприятий. Во время частных приемов султан, сидя перед своим церемониальным окном (откуда ему были видны предлагаемые дары и казни врагов), обыкновенно молчал. Когда послы приближались к нему, стражники крепко удерживали им руки. Все, кто находился в помещении, стояли, скрестив руки и опустив глаза. Султан Сулейман I пытался воздействовать на людей своим божественным, таинственным обаянием, однако новых властителей города вовсе не считали посланцами небес. Хоть они и проявляли себя, главным образом, возвышенными стихами, но согласно династическим законам им приходилось строго и по всем правилам соблюдать догматы суннизма

орговля также стала частью религиозной жизни. Перед рабочим днем торговцы молились за султана, за янычар и за своих товарищей в дороге, а потом в течение дня омывались в городских фонтанах. Одним из самых оживленных кварталов завоеванного города стал Большой базар, построенный в 1456–1461 гг. Мехмедом II. Здесь около 4000 лавок, раскинувшихся от Бедестана (ныне – Старого рынка). На доходы, что приносил Бедестан, содержали мечеть Айя-София. У мечетей поменьше были свои бедестаны– доходы от них шли на деятельность самой мечети, а также ее имареты (бесплатные столовые) и медресе (школы). Вся территория от Базара и до Эдирне превратилась в центр торговли. В 1517 г. (922–923 гг. по исламскому календарю) был захвачен Каир, а значит, мастера-ремесленники, чьи семьи многие поколения жили в этом городе благодаря политической стабильности мамлюков, толпами потянулись в Стамбул торговать своими изделиями. Доход Айя-Софии, среди прочего, приносила и выдача разрешений на производство бузы. Приезжие английские моряки тут же исказили название пива «буза», превратив его в слово «booze» (выпивка).

А вот, например, боснийские мусульмане неустанно просились в корпус янычар. Совершив марш-бросок в Стамбул (зачастую под охраной христианских конвоиров), юноши получали разрешение три дня отдохнуть в христианской семье. Они проходили медицинский осмотр, их вносили в списки и проводили им обрезание. Через семь-десять лет обучения (самые способные проходили его в дворцовом комплексе Стамбула, но основная масса – в семьях крестьян в Анатолии) новобранцев вели обратно в город. Здесь они обычно начинали с самого низшего звена: им поручали тяжелую физическую работу в шахтах, на строительстве судов или ремонте зданий. Глядя на прекрасные архитектурные сооружения, сохранившиеся со времен Османской империи, можно представить себе кровь и пот, пролитые янычарами. Некоторых юношей учили делать ружья и стрелы, изделия из кожи, обучали их шитью и музыке, приготовлению шербетов для султана. Жили янычары в деревянных бараках: сначала в Старых казармах, потом – в Новых. И в этих жилищах был весь их мир.

Одной из обязанностей янычар было тушение пожаров. Учитывая, что в Костантинийи было множество деревянных строений (в конце XIX в. по городу проносилось не менее восьми пожаров в месяц, уничтожая дома и отдельные склады, где люди не замечали, как они разгорались), говорят, еще в 1572 г. стамбульские домовладельцы держали бочки с водой для тушения пламени. Где вода не помогала, верили в силу амулетов. Жители города – в мечетях и храмах, дома и на улицах – в ответ на эти «деяния Божьи» молились, совершали языческие ритуалы и пытались всячески угодить Аллаху. Пожары стали возникать так часто, что янычар начали подозревать в поджогах – с тем, чтобы вымогать взятки перед тем, как взяться за тушение.

Из окон казарм доносилась музыка – солдаты играли на ударных инструментах: тарелках, литаврах, трензелях и тамбуринах. Эта музыка вошла в моду, ее называли «турецкой» и использовали в своих сочинениях Моцарт, Гайдн, Бетховен. Эту музыку играли профессиональные оркестры. Маршируя по городу, янычары потрясали церемониальным жезлом – этот обычай мусульманских военных стал прототипом традиционных парадов американских тамбурмажореток. До принятия ислама турки твердо верили в силу музыки. Они считали, что звук создал всю вселенную, что музыка способна излечить тревоги и болезни, – потому-то во многих бекташских tekkes(обители дервишей) были комнаты музыкотерапии. Янычары вносили свою лепту в и без того насыщенную звуковую среду Стамбула.

Османский двор западные источники изображали пародией на самого себя. И неудивительно. Так, будущего султана Ибрагима Безумного, которого с младенчества держали в заключении в кафесе, «клетке для престолонаследников» (нечто вроде позолоченной тюрьмы), предположительно накачивали афродизиаками. После чего этот сластолюбец, по рассказам, собирал девственниц, которым велел яростно сопротивляться, пока он их насиловал. Принцевы острова, эти прибежища для ослепленных изгнанников, были лишь первыми среди череды десятка архипелагов на севере, юге и западе, которые охотно служили местами ссылки. Некоторые представляли собой не более чем изолированные концлагеря, другие же несли успокоение представителям знатных или монарших семей, которые не вписывались в те политические игры, что велись при дворе.