Я помню тот день, когда он с улыбкой спросил меня:
– Эстер, а ты знаешь, что такое стихотворение?
– Нет, а что это? – поинтересовалась я.
– Частичка праха.
Он выглядел таким гордым от того, что придумал это определение, поэтому я просто уставилась на его светлые волосы, голубые глаза и белые зубы – у него были крупные, крепкие зубы – и пролепетала:
– Наверное, да.
Лишь год спустя в самом центре Нью-Йорка я наконец придумала ответ на то замечание.
Я провела массу времени за воображаемыми разговорами с Бадди Уиллардом. Он был на пару лет старше меня и очень начитан, так что всегда мог все научно доказать. Когда я была рядом с ним, мне приходилось напрягаться, чтобы «соответствовать».
Разговоры, которые я прокручивала у себя в голове, обычно повторяли начала реальных разговоров, которые я вела с Бадди, вот только кончались они тем, что я дерзила ему в ответ, вместо того чтобы сидеть рядышком и лепетать:
– Наверное, да.
Теперь, лежа на спине в кровати, я представила, как Бадди спрашивает:
– Эстер, а ты знаешь, что такое стихотворение?
– Нет, а что это? – поинтересовалась бы я.
– Частичка праха.
И в тот самый момент, когда он начнет улыбаться и гордиться собой, я бы ответила:
– Трупы, которые ты вскрываешь, – тоже частички праха. И люди, которых, как тебе кажется, ты лечишь. Они всего лишь прах и ничего, кроме праха. По-моему, хорошее стихотворение живет куда дольше, нежели сотня таких людей, вместе взятых.
И, конечно же, Бадди не нашелся бы, что на это ответить, потому что сказанное мной было правдой. Люди сделаны не из чего иного, как праха, и я никак не могла понять, чем врачевание всего этого праха лучше написания стихов, которые люди станут помнить и повторять про себя, когда они несчастны, больны или не могут уснуть.