Цитаты из книги The Bell Jar

If neurotic is wanting two mutually exclusive things at one and the same time, then I’m neurotic as hell. I’ll be flying back and forth between one mutually exclusive thing and another for the rest of my days.

В это утро я попыталась повеситься.

Единственной причиной, по которой я помнила содержание пьесы, было наличие в ней умалишенного персонажа, а все, что я читала или слышала о сумасшедших, мгновенно запечатлевалось у меня в мозгу, тогда как все остальное моментально оттуда улетучивалось.

"Я не верю в крещение, в воды Иордана и всё такое прочее, однако мне кажется, что для меня горячая ванна - то же самое, что святая вода для верующих..."

"В ванне я предаюсь размышлениям и миросозерцанию. Нужно напустить очень горячую воду, такую, которую едва терпишь, пробуя её ногой. Потом медленно в неё погрузиться, сантиметр за сантиметром, пока вода не дойдёт до шеи..."

"Это лицо нуждалось в воде, мыле и христианском милосердии..."

Но когда дело дошло до того, чтобы приступить к этому самой, кожа на запястьях показалась мне такой белой и такой беззащитной, что я не смогла решиться. Мне почудилось, будто то, что я вознамерилась умертвить, обитает вовсе не под кожей и вовсе не в тонких синеватых прожилках вен, напрягшихся, когда я сдавила себе запястье, а где-то в другом месте, гораздо глубже, — и добраться туда будет гораздо труднее.

Кошмарным сном... Для человека под стеклянным колпаком, опусташенного и застывшего, словно мертворожденный ребёнок, сам мир является кошмарным сном.

Каким же простым делом казалось окружавшим меня женщинам родить ребёнка! Почему же мне это претило и отдаляло от них?

Воздух в стеклянном колпаке сгустился настолько, что я не могла по шевелиться

Чем безнадежнее у тебя болезнь, тем дальше тебя упрятывают.

Казалось, нервы мои дымились, как горящие рашперы и раскаленное солнцем шоссе. Все вокруг - пляж, мыс, море и скала - колыхалось у меня перед глазами, словно театральный зазавес. Мне стало интересно, в какой точке пространства глупая бутафорская синева неба сменяется чернотой.

Предмет за предметом я скармливала свой гардероб ночному ветру, и, покачиваясь на его волнах, словно пепел любимого человека, серые ключи уносились прочь, чтобы осесть тут и там, неизвестно где в сердце Нью-Йорка.

Туберкулез похож на жизнь с бомбой в лёгком ... Ты лежишь очень тихо, надеясь, что она не взорвется.

...мне стало интересно, превратится ли он в моих глазах в посредственность, если я начну ему нравится. А если он в меня влюбится, начну ли я выискивать в нем один недостаток за другим, как и в прочих до него. Раз за разом повторялось одно и то же.

Я не хотела фотографироваться, потому что боялась разрыдаться. Я не знала, почему мне хочется разрыдаться, но понимала, что стоит кому-нибудь заговорить со мной или просто посмотреть на меня чересчур внимательно — и слезы сами хлынут у меня из глаз, а рыдания вырвутся из горла, и я не смогу успокоиться целую неделю. Я уже чувствовала, как слезы булькают и трепещут во мне, словно вода в неровно установленном и налитом до краев стакане.

Я подумала, что такое лекарство мог придумать только мужчина. Вот передо мной женщина, терзаемая чудовищной болью, совершенно очевидно ощущавшая её каждой клеточкой, иначе бы она так не стонала. Потом она отправится домой и вскоре снова забеременеет, поскольку лекарство заставит её забыть, как нестерпима была та боль, но все это время где-то в потайном уголке её естества будет ждать длинный, непроглядный, без окон и дверей коридор боли, готовый вновь поглотить её.

Фарфорово-белый телефон на прикроватном столике мог соединить меня с внешним миром, но он просто стоял там, немой, как голова мертвеца. Я постаралась припомнить людей, которым давала свой номер, чтобы составить список всех, кто с той или иной вероятностью мог мне позвонить..

Ее мысли не совпадали с моими, и чувства тоже, однако мы достаточно сблизились , чтобы Ее мысли и чувства казались искаженным и темным отражением моих.