Глазами маски

- Ваши страхи так наивны, - вздохнул Эль.

• Ты. О чём это? - перебил Найт настороженно.
• Понятие греха может существовать лишь в неразвитом обществе. Страх сдерживает, отливает по форме, создавая типовой характер, что разрешает душе лишь выборочный опыт. Только в дальнейшем возможны изменения, душа совершенствуется из века в век, а сейчас ты просто полон страхов...
• Я не боюсь. Тебя, - прошептал Найт. Он почти понял, о чём говорил Эль, но оттого ему сделалось ещё страшнее.
• Не меня - себя. От чего люди испытывают тревоги? Переживания? Почему они плачут? В этом мире слишком много запретов и угроз простому человеческому счастью: «нельзя» и «отберут». С первым всегда очень хорошо обращалась религия. Это и научило человека бояться. А схемы поведения в обществе? Кто их придумал? По каким законам один считается лучше или достойнее другого? Почему вы не можете быть одинаковыми в правах? Тогда бы не пришлось страшиться, что тот самый лучший станет отбирать у тебя твоё счастье, стараясь сделать его своим.

- Страх смерти связан не со смертью как таковой, а с тем, что ее сопровождает...

• Боль, ужас, слезы, страдания, религиозные обряды, это? - уточнил Мони.
• Да, с этим земным уродством. Теперь представь, если бы за человеком спускались прекрасные ангелы и, улетая на небо, заботливо брали его с собой. Или невидимые руки стирали бы, как ластиком, несчастного с добротного до тошноты лица земли, и он бы просто исчезал, без раздирающих душу церемоний...
• ...То человек не боялся бы смерти, - закончил Мони. - Что ж, может быть, ты и прав, - проговорил он, рассеянно глядя вперед.

Найту казалось, что он - большая птица. Мёртвая, лежащая на холодной сырой земле, никем не оплаканная. Окружающая жизнь в сравнении с этой смертью была ярче, живописнее и своими красками старалась прикрыть мёртвую птицу, набросав на неё сухие листья, чтобы не замечать. Вокруг смерти копошилась жизнь, и это называлось равновесием. Рядом, совсем близко стояла тишина. Тишина не могла закричать или пуститься бежать прочь, подальше: тишина была глухонемой и парализованной. Она просто стояла над умершей птицей и концентрировала вокруг себя воздух. На первый взгляд произошедшее казалось обыденным: простая смерть в ряду других, точно таких же. Никто не знал, что прежде, чем умереть, птица долго падала с неба, ломая крылья и ощущая боль. Сильную боль. И лишь потом умерла.

Красота повседневности, осмысленная, аккуратная, прочувствованная, оценивающая каждую минуту жизни. Неужели человек не может быть счастлив, просто пробуя на вкус новое утро, будто что-то несомненно прекрасное, доставшееся только ему одному, почему мы готовы стараться для зрителя, но не для себя? Почему нам так легко даётся сыграть порой далеко не простые чувства, утончённость души и благородство желаний, а в жизни мы отчего-то уверены, что обязаны расслабляться? Само это слово – расслабляться, откуда оно взялось? Человек – только возьмём человека совестливого, имеющего хороший механизм самокритики – если б посмотрел с месяц на себя со стороны, ужаснулся бы: сколько всего неискреннего, лицемерного в его натуре. Сколько ему приходиться себя сдерживать, чтобы быть тем или иным, это же уму непостижимо! И пускай сдерживать для самого себя, как раз для кадров тех, для истории, сдерживаться, чтобы в собственных глазах не утратить эстетизма жизни своей. Но сдерживаться для того лишь, чтобы о тебе составили желаемое мнение! Это, по крайней мере, мелко. Знаю, жизнь слишком быстротечна, и ты не успеваешь уделять внимание каждому её мигу, но, боюсь, смысл-то – как раз в этом.

Азраил думал о пьесе. Квентин сидел напротив и думал о своей разбитой любви. Он ловил себя на мысли, что в этом ключе думают обычно о разбитом сердце, но ему нравилось думать нестандартно. Ему нравилось думать, что он думает нестандартно.

• Я никому не верю, - наконец выдохнул Квентин.

• Это слишком просто для тебя. - Потом, помолчав, добавил: - даже для тебя. - По его фарфоровым чертам лица пробежало чуть заметное пренебрежение.