S.P.Q.R.: Історія давнього Риму

Щедрость Августа к простым людям в Риме занимает в Res Gestae столько же места, сколько его завоевания. Его богатство достигло невиданных доселе масштабов. Наследство Цезаря плюс богатства Египта, которые он захватил после поражения Антония и Клеопатры, а также происходившее порой размывание границ между государственными и личными средствами означали, что как благотворитель Август легко превосходил любого. В своем сочинении он тщательно перечисляет регулярные денежные раздачи: даты, точные суммы на человека (часто эквивалентные нескольким месячным заработкам обычного работника) и количество бенефициаров: «Каковые мои раздачи достались не менее чем двумстам пятидесяти тысячам человек», – настаивает он. Также он перечисляет всякие другие подарки и спонсорские щедроты. Это прежде всего гладиаторские бои, «состязания атлетов», травля диких зверей, специально завозимых из Африки (далее автор упоминает 420 леопардов в одном конкретном случае), и ставшая легендарной потешная морская баталия. Речь идет о блестящем триумфе инженерной мысли и изобретательства, поскольку баталия происходила, как гордо объясняет Август, на искусственном озере размером 500 м на 350 м, специально построенном «на другой стороне Тибра» (в современном Трастевере), и в ней участвовало 30 крупных военных кораблей плюс еще больше малых и 3000 воинов, не считая гребцов. По его подсчетам римляне могли рассчитывать в среднем на одно масштабное зрелище за счет императора в год. Это вряд ли дотягивало до ежедневного кровавого разгула на потребу народа, изображаемого в современных фильмах о Древнем Риме, но все же и для этого количества требовалась масса времени, планирования и денег, а также жизней людей и животных.
Послание предельно ясно. Аксиомой режима Августа была демонстрация щедрости императора к обычным людям города Рима, а в ответ они принимали его как своего покровителя, защитника и благодетеля. Это же он доказал, когда принял (или, технически говоря, ему даровали) «трибунскую власть» пожизненно: он связывал себя с традицией народных политиков, восходящей по крайней мере к Гракхам, которые защищали права и благосостояние простого римлянина.

Август превзошел всех возможных конкурентов, приведя под римское управление больше территорий, чем кто-либо до или после него. В то же время речь шла о новом типа империализма. Заголовок высеченного текста, нечто, наиболее похожее на его название, гласит: «Деяния Августа, которыми он земной круг власти римского народа покорил». Помпей более чем за полвека до Августа лишь намекал на такие устремления. Август недвусмысленно превратил глобальное завоевание – а также взгляд на империю как на объединение территорий с центром в Риме, а не как на прежнюю мозаику из покоренных государств, – в логическое обоснование своего правления. Как все это выглядело в глазах провинциальной аудитории в Анкаре, угадать невозможно. Но именно эта идея отражена и в других памятниках, которые Август приказал построить в городе Риме: наиболее известный из них – карта мира, заказанная им вместе с соратником Марком Агриппой и выставленная для широкого обозрения. До нас не дошло никаких следов, поэтому мы можем лишь догадываться, что, скорее всего, это было нечто вроде аннотированного плана римских дорог, а не реалистическая география в нашем понимании (см. цв. вклейку, илл. 21). Но как бы она ни выглядела, эта карта соответствовала видению империи, которое было у Августа. Как позже сформулировал Плиний в своей энциклопедии, целью карты было «представить перед глазами Рима (urbs) образ ойкумены (orbis)»,[75] или представить мир как римскую территорию под властью императора.

Споры об основах режима Августа продолжались даже во время его похорон. Был ли этот режим умеренной версией автократии, базирующейся на уважении к гражданам, главенстве права и покровительстве искусствам? Или этот режим недалеко ушел от кровавой тирании под началом беспощадного правителя, который не изменился со времен гражданской войны и после войны уничтожил еще немало высокопоставленных особ, казненных или как заговорщики, или как любовники его дочери Юлии?
Как бы к нему ни относились – любили ли, проклинали ли, – Август был поразительно и парадоксально революционным правителем. Август – один из самых радикальных новаторов, которых видел Рим. Он настолько активно вмешивался в выборы, что демократические процессы увяли: новое просторное здание для проведения ассамблей, законченное в 26 г. до н. э., вскоре стало чаще использоваться для гладиаторских боев, чем для голосования, а одним из первых актов его преемника стала передача оставшихся выборных полномочий сенату, полностью исключившая участие народа. Он контролировал римскую армию, лично назначая и снимая командующих легионами, и лично же управлял всеми провинциями, где располагались военные гарнизоны. Он пытался до мелочей регулировать поведение граждан в совершенно новой и навязчивой манере – от правил половой жизни для высших классов, которые подлежали политическому наказанию, если не производили достаточно детей, до формы одежды, в которой можно появляться на Форуме (только в тоге, ни в коем случае не в тунике, не в брюках и не в комфортных теплых плащах). И, в отличие от своих предшественников, он превратил традиционные механизмы литературного покровительства в согласованные, спонсированные из центра кампании. Цицерон подыскивал поэтов для воспевания собственных успехов, но у Августа на содержании были писатели для всякой надобности, подобные Вергилию и Горацию, и их произведения представляют запоминающийся и красноречивый образ нового золотого века империи, с Августом на переднем плане. «Дам им вечную власть» (imperium sine fine), – сулит Юпитер римлянам в «Энеиде» Вергилия,[72] национальном эпосе, который сразу же стал классикой и был включен в школьную программу Рима времен Августа. Прошло 2000 лет, и Вергилий все еще входит в школьную программу на Западе (хотя, возможно, недолго уже в ней удержится).

Однако на первый взгляд кажется, что Август ничего не отменял. Правящий класс никуда не делся (т. е. революции в строгом смысле слова не произошло), привилегии сената были во многом увеличены, а не отняты, и старые государственные посты – консулов, преторов и т. п. – оставались лакомым куском и регулярно заполнялись. Большинство законов, обычно приписываемых Августу, формально исходили, или, по крайней мере, продвигались, этими официальными лицами. Упорно ходила шутка, что оба консула, предложившие один из законов о защите брака, были холостяками. Большинство формальных полномочий официально достались Августу после голосования в сенате и были отлиты точно по традиционному республиканскому образцу, с одним лишь важным исключением – с использованием титула «сын бога». Он жил не в грандиозном дворце, но в доме на Палатинском холме, более похожем на дом сенатора, где его жену Ливию время от времени видели прядущей пряжу. Римляне чаще всего определяли его статус словом princeps, что означает скорее «первый гражданин», чем «император», как мы привыкли его называть, а один из его самых известных лозунгов – civilitas – подразумевает сообщество граждан.

В начале конфликта в 31 г. до н. э., пожалуй, следовало ставить на победу Антония: его армия была многочисленней, а казна – полнее. Но Антоний и Клеопатра проиграли первую морскую битву при Акции (это слово означает попросту «мыс») в Северной Греции, и так больше и не вернули себе инициативу. Для одного из самых решающих в мировой истории сражений, поставившего последнюю точку в истории Римской республики, битва при Акции в сентябре 31 г. до н. э. была довольно мелкой и незначительной схваткой, хотя, возможно, решающие сражения на деле оказываются мелкими и незначительными схватками чаще, чем мы себе привыкли представлять. Легкой победой Октавиан был обязан своему военачальнику Марку Агриппе, который сумел отрезать противнику снабжение, а также группе хорошо информированных перебежчиков, раскрывших планы врага, и самим Антонию и Клеопатре, которые попросту дезертировали. При первом намеке на преобладание Октавиана они немедленно отступили из Греции в Египет с малой флотилией, бросив на произвол судьбы солдат и матросов, которые, разумеется, не посчитали нужным затягивать бой.

В следующем году Октавиан отправился по морю в Александрию, чтобы завершить начатое дело. Антоний заколол себя (эту сцену часто изображали в драме как трагический фарс), когда решил, что Клеопатра мертва, но после этого прожил ровно столько, чтобы успеть узнать, что она жива. Где-то через неделю она вроде бы тоже покончила с собой с помощью змеи, тайком пронесенной в ее покои в корзине с фруктами. По официальной версии ее мотивом было желание лишить Октавиана удовольствия провести в триумфальной процессии царицу Египта: говорят, что она повторяла снова и снова: «Они не будут праздновать триумф надо мной». Но, возможно, все было не так просто (или не так по-шекспировски). Самоубийство с помощью укуса змеи не так уж легко осуществить, да и большинство змей со смертоносным ядом слишком велики, чтобы спрятать их даже в царской корзине фруктов. Хотя Октавиан демонстрировал сожаление по поводу потери главного «трофея» для своего триумфа, вполне может быть, что на самом деле он полагал: царица принесет меньше проблем мертвой, чем живой. Вполне возможно – такие подозрения есть у нескольких современных историков, – что он по меньшей мере помог ей умереть. И, безусловно, он не стал полагаться на авось в вопросе с Цезарионом, зная, кто считается его отцом. Шестнадцатилетний юноша был убит.

Итак, в триумфе Октавиана летом 29 г. до н. э. был выставлен манекен царицы в момент ее смерти в натуральную величину, и даже в такой форме она привлекла к себе самое живое внимание толпы. По словам одного из позднейших историков, казалось, что Клеопатра присутствует среди других пленных. Тщательно срежиссированная процессия продолжалась три дня, официально праздновались победы Октавиана на другом берегу Адриатики в Иллирии и над Клеопатрой при Акции и в Египте: Антоний или какой-либо другой участник гражданских войн открыто не упоминался, и не было неприятных картин гибели римлян, которые столь опрометчиво выставлял на всеобщее обозрение во время празднований пятнадцатилетней давности Юлий Цезарь. И в то же время ни у кого не было сомнения по поводу того, над кем справлялось торжество и каковы будут последствия. Речь шла не только о параде победы, но и о коронационном ритуале.

имя Цицерона появилось среди сотен других сенаторов и воинов в устрашающих проскрипционных списках. В декабре 43 г. до н. э. за ним послали отряд особого назначения, и ему отрубили голову, поймав в паланкине на дороге, в тщетной попытке скрыться (безнадежной отчасти потому, что о его местонахождении донес один из бывших рабов семьи). Его смерть стала еще одним символическим концом Римской республики и много раз обсуждалась в последующие века. Более того, последние минуты его жизни бесконечно «проигрывались» в ораторских школах Рима, где вопрос о том, стоило ли ему умолять Антония о пощаде и, что еще сложнее, предложить уничтожить все свои сочинения в обмен на дарование жизни, был любимым пунктом учебной программы. В действительности развязка оказалась гораздо более низкой и подлой. Его голову и правую руку послали в Рим и прибили к одной из ростр на Форуме. Взглянуть на трофей пришла жена Антония Фульвия, которая ранее была замужем за другим заклятым врагом Цицерона, Клодием. Рассказывали, что, злорадствуя, она сняла голову, плюнула на нее, а также вытащила язык и многократно протыкала его булавками из своей прически.

Все изменилось, когда в апреле 44 г. до н. э. с другого берега Адриатического моря (где он участвовал в подготовке нападения на Парфию) в Рим прибыл назначенный Цезарем наследник. Каковы бы ни были догадки и молва, каков бы ни был статус мальчика, которому Клеопатра дала многозначительное имя Цезарион, у Цезаря не оставалось признанных им законнорожденных детей. Поэтому он предпринял необычный шаг: в своем завещании назначил наследником внучатого племянника, объявив его своим приемным сыном. На тот момент Гаю Октавию было всего 18 лет, и вскоре он начал извлекать выгоду из знаменитого имени, доставшегося ему от усыновителя, назвавшись Гаем Юлием Цезарем. Хотя враги, как и большинство современных авторов (во избежание путаницы), предпочитали называть его Октавианом (что значит «бывший Октавий»), сам он никогда не пользовался этим именем. Навсегда останется тайной, почему Цезарь предпочел другим кандидатам в преемники этого юношу, однако Октавиан, вне всякого сомнения, был заинтересован в том, чтобы убийцы человека, отныне официально считавшегося его отцом, не остались безнаказанными и чтобы никто из множества возможных соперников – в первую очередь Марк Антоний – не заступил на место покойного диктатора. Для Октавиана Цезарь был пропуском во власть, и после того, как послушный сенат в январе 42 г. до н. э. официально решил, что Цезарь стал богом, Октавиан не замедлил закрепить свой новый титул и статус: «сын бога». Началась гражданская война, затянувшаяся на десять с лишним лет. Октавиан, или Август, как его официально именовали после 27 г. до н. э. (новый для Рима титул, означающий что-то вроде «почитаемый»), был главной фигурой политической жизни Рима более 50 лет вплоть до своей смерти в 14 г. н. э. Он правил дольше всех других императоров, значительно превзойдя предыдущих «долгожителей» Помпея и Цезаря, и стоял у власти дольше любого другого правителя в римской истории, потеснив даже мифических Нуму и Сервия Туллия. В бытность свою Августом он трансформировал римское политическое и военное устройство, управление империей, внешний вид города Рима и саму суть римской власти, культуры и идентичности.

В процессе захвата и удержания власти Август также преобразился и сам: произошло поразительное перерождение из жестокого военачальника и бунтовщика в ответственного умудренного опытом государственного деятеля, подчеркнутое продуманной сменой имени. Деятельность молодого Октавиана состояла из проявлений садизма, неблаговидных поступков и беззаконий. В 44 г. до н. э. он завоевал себе место в римской политической жизни с помощью наемников, прибегнув к тактике, мало чем отличающейся от государственного переворота. Далее вместе с соправителями он учинил чудовищный разгром оппозиции по примеру проскрипций Суллы, и, если верить римским преданиям, его руки были в крови в самом буквальном смысле. Согласно одному шокирующему описанию, он лично вырвал глаза некоему высшему чиновнику, которого подозревал в заговоре. Лишь немного менее вопиющей по римским представлениям была история о том, как император непринужденно изображал бога Аполлона на великолепном пиру с переодеваниями, в то время когда население Рима практически голодало из-за лишений, вызванных гражданской войной. Как ему удалось оставить все это в прошлом и стать отцом-основателем нового порядка и, в глазах большинства, примерным императором и образцом, с которым сравнивали его потомков, – этим вопросом задавались многие наблюдательные римляне. И с тех самых пор историки удивляются и не могут договориться как по поводу его радикального изменения, так и по поводу природы установленного им режима и основы его власти и авторитета. Как ему это удалось?

Особенность жилища римской элиты – сенаторов ли в самом Риме, больших ли местных шишек в других городах – заключается в том, что они не были частными домами в современном понимании. Они не были местом, куда можно было спрятаться от общественного внимания. Конечно, существовали способы укрыться, например, в убежище Цицерона на Астуре или в более уединенных помещениях. Но во многих отношениях архитектура жилища римлян служила общественному статусу и репутации выдающихся граждан, при этом основная часть дел «проворачивалась» именно дома. Большая зала, или атрий, куда посетитель непосредственно входил через парадную дверь, была главным помещением. Обычно двухуровневый, с отверстием в крыше, атрий оформлялся так, чтобы производить сильное впечатление лепниной, фресками, скульптурой и прекрасным видом. Все это должно было служить фоном для встреч хозяина с зависимыми людьми, просителями, клиентами – от бывших рабов, нуждающихся в помощи, до тех делегатов из Теоса, которые перемещались из атрия в атрий, готовые «целовать ноги» римлян (с. 194–5, 197–9). В стандартном варианте позади атрия внутренняя часть дома имела вытянутую форму, там располагались дополнительные помещения для приема гостей, с обеденными зонами, гостиными, совмещенными со спальнями (cubicula), крытыми галереями и садами, если хватало места. Фактура стен везде соответствовала назначению помещений – от монументальной росписи до более интимных эротических сцен на панелях. Чем дальше допускался посетитель в глубь дома, в менее публичные зоны, тем он считался более уважаемым в семье. С друзьями и коллегами и вовсе собирались in cubiculo, как говорили римляне, в одной из тех маленьких частных комнат, где было спальное место, но которые в современном смысле спальнями не являлись. В таких комнатах, можно предположить, триумвират заключал свои тайные сделки.

Примерно 10 января 49 г. до н. э. Юлий Цезарь всего с одним легионом из Галлии пересек Рубикон, реку, обозначавшую северную границу Италии. Точная дата неизвестна, равно как и местонахождение этой знаменитейшей в истории реки. Это был скорее небольшой ручей, чем тот бурный поток, который рисовало народное воображение. Несмотря на усилия античных авторов обставить событие драматическими явлениями богов, таинственными предзнаменованиями и зловещими снами, реальный ландшафт ничем примечательным не выделялся. Для нас «перейти Рубикон» стало означать «пройти точку невозврата». Ничего подобного это не означало для Цезаря.
В пути его сопровождал историк, сенатор и основатель первой публичной библиотеки в Риме Гай Азиний Поллион. Он запомнил, что, подойдя к Рубикону, Цезарь после недолгих колебаний процитировал по-гречески два слова из комедии афинского драматурга Менандра: это выражение, заимствованное из азартной игры, буквально означает «бросим кубики», или «бросим кости». Хотя привычный перевод – «Жребий брошен!» – подразумевает необратимое решение, на греческом Цезарь скорее выразил неуверенность, мысль, что все теперь в руках божьих. Давайте подбросим кубики и посмотрим, куда они упадут! И кто знает, что случится после этого?

Юлий Цезарь, к примеру, был первым человеком, чей портрет еще при жизни был изображен на монете, отчеканенной в Риме. До этого момента римские деньги представляли только образы давно умерших героев. Это новшество явно было заявкой на абсолютную личную власть Цезаря и всех последовавших за ним правителей. Однако за десять лет до этого в городах Востока появлялись монеты с профилем Помпея на аверсе. Помимо этого Помпею воздавали и другие почести, некоторые напоминали проявления религиозного культа. На острове Делос образовалась группа «поклонников Помпея» (Pompeiastae). Новые города были названы его именем: Помпеополис (или город Помпея), Магнополис (или город Великого). Его провозглашали «равным богу», «спасителем» и даже просто «богом». А в Метилене на Лесбосе в местном календаре переименовали месяц в его честь – точно так же, как чуть позже в Риме месяцы переименовывали в честь Юлия Цезаря и Августа.

Во время триумфа в 61 г. до н. э. после возвращения в Рим и одновременно на свое сорокапятилетие, что совпало неслучайно, Помпей, говорят, надел плащ Александра Македонского. Где он нашел эту подделку или часть маскарадного костюма, неизвестно. И ему вряд ли удалось провести толпу проницательных римских наблюдателей, которые не менее скептично отнеслись к подлинности плаща, чем мы. Но, похоже, Помпей позаимствовал не только прозвище «Великий», но и притязания на покорение огромнейшей империи. Некоторые римляне были потрясены, другие отнеслись с недоверием к этому зрелищу. Плиний Старший, писавший через сто лет после событий, особо порицал идею Помпея заказать изображение своей головы целиком из жемчуга как «поражение умеренности и триумф роскоши». Но это еще не все. Это празднование было мощнейшим выражением территориальных претензий Рима и первым покушением на мировое господство. На одном из трофеев, который несли во время процессии, возможно, в виде земного шара, была надпись, гласившая: «Это трофей всего мира». В римском храме была установлена памятная плита с надписью, перечислявшей все достижения Помпея и, быть может, чрезмерно оптимистически воздававшей ему хвалу: он «расширил границы империи до пределов Земли».