Город Солнца. Глаза смерти

– Чем бумажные книги лучше?

Вопрос прозвучал как вызов.

Максим был уверен, что услышит что-нибудь банальное про книжный запах, про глубину тактильных ощущений и девственный хруст переплёта, едва сошедшего с термоклеевого биндера и ещё не забывшего тепло печатных пластин. Однако ответ Корноухова оказался неожиданным:

– Я люблю делиться книгами, а книгой в ридере не поделишься.

– Почему?

– Потому что она не стои́т на полке и никто из твоих друзей её не заметит. Ты и сам о ней забудешь. В том-то и дело. Я хочу запоминать прочитанные книги. Для этого нужна обложка с именем автора.

Максим неуверенно пожал плечами. Впрочем, признал, что и сам частенько забывает автора только что прочитанного в ридере произведения. <...>

– Можно переслать файл.

– Можно, – кивнул отчим. – Но иногда хочется дать именно книгу. Да и самому бывает приятно пролистать её. Откроешь где-нибудь посередине и втянешься. Мне это нравится.

Мы всего лишь муравьи. Бежим по городу с такими серьёзными физиономиями, будто в самом деле наша жизнь чего-то стоит. Люди хотят дешёвых эмоций, тут с Кристиной не поспоришь, но ещё больше они хотят чувствовать свою важность. И они действительно верят, что их мнение кому-то нужно. Такая вера лучше, надёжнее любой религии. Она позволяет им ходить высоко подняв голову и с небрежением поплёвывать по сторонам с видом великих знатоков, гуру. Иллюзия контроля, власти над собственной жизнью. Я оцениваю, значит, существую. Если их лишить этой веры, они упадут так быстро и безнадёжно, что будут вызывать одну жалость. Их высокомерие – попытка оправдать собственное существование. А под лоском самоуверенности – чёрный страх перед сложным, запутанным миром, хранящим свои тайны лучше всех отцовских шифровок вместе взятых.

К счастью, Максим был из тех, кто редко повторял свои вопросы. Получив отказ, не принимался уговаривать, угрожать или как-то иначе добиваться своего. Уважал чужое «нет», верил в его весомость.

«Каждый человек имеет право чего-то не хотеть. Без оправданий, без объяснений. Просто так». Это ведь тоже слова Максима. Дима любил их повторять, хотя неизбежно сталкивался с тем, что одних слов мало – например, папу такая позиция не устраивала. Папа всегда требовал объяснить отказ, даже если он затрагивал лишь самогó Диму, а больше ни к кому прямого отношения не имел.

В общем, картина получается такая. Твой Голицын во второй половине восемнадцатого века построил на Девичьем поле особняк. Там хранилась его личная коллекция живописи. Ну, точнее часть этой коллекции. Как известно, самые ценные полотна он передал в Голицынскую больницу – ни много ни мало, почти пять сотен штук. Караваджо, Рубенс, Лука Джордано. По сути, это первая публичная галерея в России. Любопытно, правда? Приехал помирать, заодно и шедеврами полюбуйся. Даже нет, лучше так – хочешь поглазеть на Караваджо, ломай себе ногу. Сломанная нога – вместо входного билета.

В святилище богов пробравшийся как тать
Пытливый юноша осмелился поднять
Таинственный покров карающей богини.
Взглянул – и мёртвый пал к подножию святыни.

Счастливым умер он: он видел вечный свет,
Бессмертного чела небесное сиянье,
Он истину познал в блаженном созерцанье,
И разум, и душа нашли прямой ответ.

Не смерть страшна, – о, нет! – мучительней сознанье,
Что бродим мы во тьме, что скрыто пониманье
Глубоких тайн, чем мир и чуден и велик,

Что не вынóсим мы богини чудной вида,
Коль жизнь моя нужна – бери её, Изида,
Но допусти узреть божественный твой лик.

Отложив электронную книгу, стал изредка спрашивать бумажные книги у отчима. У того оказалась вполне сносная библиотека, в которой неизменно находилось всё, что Максим искал по отечественной литературе, и почти всё по литературе зарубежной. На полях он изредка встречал notabene, написанные Корноуховым и его отцом. Начал с опаской, карандашом, а затем более решительно, ручкой, оставлять собственные замечания. Получался забавный диалог: Максим отвечал на чужие реплики и не знал, ответит ли кто-нибудь на его собственные.