В какой-то степени я им сочувствовал. С их точки зрения, они и им подобные построили эту страну с нуля, а теперь все, что они создали, оказалось под угрозой. Действия индийцев представлялись им непостижимым нахальством. Как после всего, что они, британцы, сделали для этой страны, у местных хватает наглости желать, чтобы они собрали свои вещички и мотали восвояси? Я чувствовал, что за этим стоит настоящий страх. Пусть миссис Теббит и такие, как она, считают себя британцами, но они никогда не знали иной жизни, кроме той, что вели в Индии, — всех этих приемов в саду и коктейлей в клубе. Они были словно гибридные цветы, пересаженные на индийскую почву, — настолько к ней приспособились, что если вернуть их в Британию, они, скорее всего, зачахнут и умрут.

Я не был в числе тех, кто с нетерпением ожидал ее прихода (вряд ли индейка могла бы радоваться Рождеству), — может быть, потому, что уже достаточно встречался со смертью, чтобы понять, что она часто отвратительна, как правило, бессмысленна и только в редких случаях благородна. И меня совершенно точно не захватила эта всеобщая лихорадка, под влиянием которой бесчисленное множество молодых людей со всех ног спешили в те первые дни на призывные пункты, полагая, что к Новому году все уже закончится. Сколько же людей считало, что война будет короткой, что мы придем туда, устроим кайзеру взбучку — и дело с концом. Как будто одержать верх над всей технической мощью Германской имперской армии будет не труднее, чем справиться с метателями копий, с которыми мы с удовольствием сражались в ходе своих колониальных кампаний.

— То есть вы не верите в превосходство белого человека? — уточнил я.
— Я прожил здесь больше пятнадцати лет и пока что не видел ни одного доказательства этого превосходства. Я ведь ирландец, капитан. Многие ваши соотечественники в Лондоне сочли бы меня тупым деревенщиной. И раз я с ними не согласен, то что дает мне право считать себя выше людей другой расы? К тому же, капитан, времена меняются. Старый порядок трещит по швам. Вы увидите это, стоит только взглянуть на карту Европы. Польша, Чехословакия, остальные народы, которые недавно обрели независимость. Если мы признаём за ними право на самоопределение, то почему отказываем в нем Индии?

Над стойкой администратора нависал очередной портрет Георга V в полный рост. На сей раз монарх был в полном комплекте военных орденов и наград и, казалось, слегка страдал от запора. Меня всегда поражало, насколько он похож на кайзера Вильгельма. На мой взгляд, они отличались друг от друга разве что фасоном растительности на лице. Если бы они поменялись одеждой, сомневаюсь, что кто-нибудь заметил бы разницу. Даже для двоюродных братьев сходство было удивительным. Какая жалость, что столько людей погибло из-за, в сущности, семейной распри.

Такова была Калькутта: мы всё здесь строили в классическом стиле. И всё было монументальнее, чем необходимо. Наши административные здания, особняки, наши памятники словно кричали: «Посмотри, что мы создали! Воистину, мы — преемники Рима!»
Это была архитектура господства, и мне она казалась несколько абсурдной. Палладианские здания с их фронтонами и колоннами, статуи давно почивших англичан, облаченных в тоги, и надписи на латыни на всем без исключения, от дворцов до общественных туалетов, — попади сюда чужестранец, он мог бы решить, что Калькутту колонизировали не англичане, а итальянцы, и в этом не было бы его вины.

Настоящая головная боль — это те, кто пропагандирует ненасилие. Они могут называть свои действия мирным несотрудничеством, но это как есть экономическая война. Этот бойкот британских тканей. Чертовский вред торговцам! Вообразите, за последний год мои продажи упали на тридцать процентов, а кое-где и на пятьдесят. Если так пойдет, я еще до наступления лета останусь без работы. Боже всемогущий, и ведь это происходит не только здесь, в Бенгалии, а по всей стране. А самое ужасное, что мы ничего не можем сделать. Ведь нельзя же сажать людей в тюрьму за то, что они не покупают ткань.