The Underdog

Каждый шаг оставлял на тротуаре невидимый след, который только я смогу учуять, проходя мимо в будущем.

Она повесила трубку – зверски. Я слушал изо всех сил, и звук этот рвал мне голову. Медленно, очень медленно я отпустил трубку и вышел, бросил ее висеть, полумертвую.
Схваченную.
Допытанную.
Повешенную.

Моя жизнь топталась по моей постели.

Про себя я скулил.
Ныл.
Хныкал.
Расчесывал себя изнутри.

«Мы малолетки, мы поганцы, у нас нет подружек, полный нос соплей, в глотке скребет как черт-те что, мы в коросте, на нас нападают прыщи, денег нет, мы на ужин через день жрем грибы, толченные, чтоб были похожи на мясо, заливаем их томатным соусом, чтобы не чувствовать вкус.»

«Такое было правило в нашей семье. Если случалась какая заваруха, на орехи получали все, кто хоть как-то замешан. Папаша выходил с таким видом, который ясно говорит: у меня был адский денек, и я пришел домой не затем, чтобы разбираться тут с вами. И отвешивал нам то по уху, то по ребрам. Без всяких рассусоливаний.»

«– Так думаю. Что у нас не водится шоколадных печенюшек. Это для чего-то хорошо, вишь. Для бивней… У нас гениальная маманя.»

Меня зовут Кэмерон Волф. Я живу в Сиднее. Учусь в школе. Девчонкам я не нравлюсь. Я более-менее смышленый. Но не очень.

Он понял, каково это: упасть и не знать, сможешь ли подняться, и ему стало страшно. Страшно, потому что мы поднимались. Мы всегда поднимались. Всегда.

Выходило ли, что это мне навсегда?

Всю жизнь мне мириться с этими сомнениями в себе самом и в устройстве окружающей жизни? Всегда ли я буду чувствовать себя таким ничтожным, что от этого больно, и даже самый отчаянный вопль и рёв из моей глотки оказываются на деле жалким скулежом? И так внезапно застывать посреди улицы и влипать в тротуар?

Всегда ли буду?

Они смотрели на меня, будто спрашивая: «Чему это ты смеёшься?». Но торопливо шли мимо, к своим жизням, а я стоял, замерев, посреди своей. Вот тогда-то я и решил, что мне надо что-нибудь решить. Мне надо было решить, что я буду делать, кем быть. Я стоял у столба и ждал, чтобы кто-то что-то сделал, пока не понял, что кто-то, которого я жду, – это я сам.

Единственное, что, похоже, никогда не поменяется, – город в его переходный час между днём и вечером. Он неизменно становится сумрачным и чужеватым, отстранённым от происходящих событий. В городе тысячи домов и квартир, и во всех что-то происходит. В каждой какая-то своя история, но не для зрителей. Никто её не знает. И никому нет дела.

Страницы и слова — это мой мир, распахнутый перед вами, смотрите, трогайте.

..если у меня когда-нибудь будет девушка, я буду уважать ее и никогда не обману и не унижу, никогда ничем не раню. Я поклялся в этом с самой твердокаменной верой, что клятву сдержу.

— Я буду ее уважать, — сказал я.

Гонюсь за чем-то, чего, похоже, не существует, и то и дело говорю себе, что бегу за тем, чего нет. Говорю, что пора остановиться, но не останавливаюсь.

Стива я знал, потому что он проще. Успешные все такие. Они точно знают, чего хотят и как будут этого добиваться.

— Эй, а как так, что дерется один? — это я опять спрашиваю у соседа.
<...>
Сосед говорит:
— Он бьется со всем миром.

Только я и мог бы волноваться о том, что происходит здесь, в стенах моей жизни. У других людей свои миры, о которых стоит волноваться, и в итоге они должны думать о своих делах, как и мы.

— Затем, что ничему не научишься, если нет у тебя терпения читать. Телик этого не дает. Он крадет у тебя ум.