Цитаты из книги The Mill on the Floss

Утро следующего дня было дождливым; в такое утро джентльмены, если только безотлагательные дела не удерживают их дома, склонны наносить длительные визиты прекрасным своим соседкам. Моросящий дождь, с которым вполне можно мириться, пока верхом или попросту пешком добираешься до желанной цели, ежеминутно грозит перейти в ливень, одновременно обещая и совсем прекратиться; поэтому ничто, кроме бурной ссоры, не заставит вас раньше времени закончить визит — скрытая неприязнь в таких случаях бессильна. Если же речь идет о влюбленных, то что может быть желаннее для них дождливого английского утра! Солнце в Англии не внушает доверия — шляпки всегда в опасности, а если вам вздумается расположиться на траве, это скорее всего повлечет за собой простуду. Зато дождь вполне надежен. Вы надеваете макинтош, мчитесь под дождем и вскоре оказываетесь в гостиной на своем излюбленном месте: немного выше или ниже вашего божества (что для метафизических умов является, в сущности, одним и тем же и объясняет, почему женщинам поклоняются и вместе с тем смотрят на них свысока), в приятной уверенности, что ни одна леди не пожалует с визитом.

Бедная Мэгги! Она настолько не привыкла бывать в обществе, что склонна была придавать значение фразам, продиктованным простой учтивостью, и сама никогда не произносила незначащих слов, которые рождаются только на губах. Дамам, более искушенным в светском обхождении, ее способность волноваться по столь ничтожному поводу показалась бы просто смешной. Даже и она почувствовала, что в этом случае ведет себя несколько нелепо. Правда, Мэгги вообще была противницей комплиментов и когда-то в порыве досады сказала Филипу, что считает диким обычай твердить с глупой улыбкой дамам, что они прекрасны: не повторяют ведь ежесекундно старикам, что они почтенны. И все же — как она безрассудна, что пи с того ни сего проявила столько запальчивости! Ведь до этой встречи ей ни разу не случалось видеть Стивена Геста — почему же она приняла так близко к сердцу пренебрежительные слова, сказанные о ней до их знакомства! Не успев кончить последнюю фразу, Мэгги устыдилась. Она не отдавала себе отчета в том, что причина ее раздражения кроется в охватившем ее ранее более приятном чувстве: так иногда невинная капелька холодной воды, разрушая блаженное ощущение тепла, которое мы испытываем, причиняет нам жгучую боль.

Я полагаю, учтивые фразы время от времени отвечают своему назначению. Когда мы говорим «благодарю вас», мы действительно испытываем благодарность, и не наша вина, что те же слова люди произносят, желая отклонить не очень приятное предложение. Согласны вы со мной, мисс Талливер? — Нет, — ответила Мэгги, глядя ему прямо в глаза. — Когда мы произносим обычные слова по какому-нибудь необычному поводу, они звучат особенно выразительно: ведь они сразу обретают особый смысл, как старые знамена или будничное платье в храме.

Чем ярче расцветала весна, тем сильнее томили Мэгги одиночество и жажда радости. На всех ее любимых уголках вокруг, которые, казалось, вместе с родителями взрастили и взлелеяли ее, лежала теперь та же печать грусти, что и на ее родном доме; даже от солнечных лучей они не становились веселее. Все, что бедняжка раньше любила, что доставляло ей наслаждение, мучало ее теперь, как обнаженный нерв. Ей больше не приходилось слушать музыку — ни рояля, ни слившихся в аккорд голосов, ни восхитительных скрипок и арф, страстные стоны которых, словно зов заточенных в неволю духов, заставляли трепетать все ее существо. От школьной жизни у нее не осталось ничего, кроме стопки учебников, которые она перебирала с горестным чувством, что знает их от корки до корки и ни один из них не может дать ей утешения. Еще в школе она мечтала о книгах, в которых было бы больше… чего? Все, что она из них извлекала, походило на концы длинных нитей, которые тут же обрывались. А теперь, когда ее не поддерживало бессознательное стремление быть первой, в «Телемахе»[70] она видела только шелуху слов, сухим и жестоким казался ей катехизис: там Не было души, не было силы. Иногда Мэгги казалось, что она могла бы успокоиться, уйдя в мечты; о, если б только у нее были романы Вальтера Скотта, поэмы Байрона! Тогда, возможно, она бы нашла в них радость, которая позволила бы ей не так остро чувствовать боль, причиняемую повседневной жизнью. И все же… вряд ли это было то, что ей нужно. Она сама могла построить мир грез, но сейчас ее не удовлетворили бы никакие грезы. Она хотела найти объяснение суровой действительности: печальный отец, в молчании сидящий за скудной трапезой, беспомощная, растерянная мать; занятия, лишенные живого содержания и лишь заполняющие время, или еще более подавляющая пустота унылого, безрадостного досуга; потребность в нежной, открытой любви; горькое сознание, что Тому безразличны ее думы и чувства, что они перестали быть друзьями; отсутствие всяких удовольствий, которое она, Мэгги, ощущала куда острей, чем остальные… Она хотела найти ключ, который помог бы ей понять, а поняв, легче перенести то тяжкое бремя, что легло на ее юную душу. Если бы ей были преподаны «истинные знания и мудрость, ведомые великим мужам», она бы сумела, наверно, познать тайны бытия! Если бы только у нее были книги, чтобы она могла сама изучить все то, что знают мудрые люди! Святые и мученики никогда не интересовали Мэгги так, как мудрецы и поэты. Она мало что знала о святых и мучениках, а из того, чему ее учили в школе, вынесла впечатление, что они служили временной мерой предосторожности против распространения католицизма и все погибли в Смитфилде.

Юным сердцам кажется жестокой и непостижимой эта неизменная хмурость пожилых и старых людей, разочарованных и не удовлетворенных жизнью, на липах которых улыбка является такой редкой гостьей, что горькие складки на лбу и возле рта, кажется, даже не замечают ее — и, испуганная столь неприветливым приемом, она снова спешит прочь. «Ну, почему они никогда ничем не довольны? — думает неунывающая молодость. — Это совсем не так трудно, стоит только захотеть». И эти никогда не рассеивающиеся свинцовые тучи могут омрачить даже дочернюю и сыновнюю привязанность, которая потоком любви и жалости изливается в годину истинных бедствий.

Вы уже могли убедиться, что мистер Талливер был из той породы людей, которые каждый случайный, слегка их Задевший выстрел толкуют как покушение на свою жизнь и легко попадают впросак в нашем мудреном свете, а это, если учесть, что сами они, разумеется, непогрешимы, можно объяснить лишь происками дьявола и его приспешников. Вполне вероятно, что Поверенный был виноват перед ним не больше, чем сложная, безостановочно действующая машина — перед неосторожным человеком, который, подойдя слишком близко, попадает в маховое колесо и неожиданно для себя превращается в фарш.

Мэгги выбежала, чтобы подступающие к горлу слезы не вырвались наружу прежде, чем она будет в безопасности у себя в комнате. Это были очень горькие слезы. Все, все относились к ней так жестоко; ни от кого она не слышала доброго слова, не видела нежности, никто не жалел, не баловал ее, как в том воображаемом мире, который она создавала в мечтах. В книгах все были милые и ласковые, им доставляло удовольствие сделать другого счастливым, и не в постоянных попреках выражалась их доброта. Но действительный мир, Мэгги чувствовала, был далеко не таким приятным; в этом мире люди лучше всего относятся вовсе не к своим родным, которых они якобы любят. А если в жизни нет любви, что еще остается в ней для Мэгги? Ничего кроме нужды да мелких огорчений матери… да еще, может быть, надрывающей сердце детской беспомощности отца. Нет печали безнадежнее, чем печаль ранней юности, когда душа наша полна порывов, а опыт прошлого, опыт жизни других людей, еще не может служить нам поддержкой; те, кто смотрит со стороны, слишком легко относятся к этим юношеским терзаниям, как будто их способность заглядывать в будущее может осветить настоящее для слепого страдальца.

Неплохо, если только ты выдержишь до конца. Но ты должен помнить — мало ухватиться за веревку, нужно тянуть и тянуть. Вы, парни, у которых пусто в голове или в кармане, ошибаетесь, когда думаете, что скорее чего-нибудь добьетесь, если попадете на место, где не испачкаете ручек, чтобы продавщицы из магазинов могли принимать вас за важных джентльменов. Я не так начинал, молодой человек: когда мне было шестнадцать, моя куртка пахла смолой, и я не боялся взять в руки головку сыра. Вот почему я ношу теперь тонкое сукно и сижу за одним столом с хозяевами лучших фирм в Сент-Огге.

Том, обладавший удивительной врожденной способностью чуять, что ему на пользу, что во вред, никогда не делал таких глупостей, как Мэгги, и хотя был куда более своеволен и упрям, чем сестра, мать редко бранила его за непослушание. А уже если Тол совершал какой-нибудь промах, он держался твердо, ему все было нипочем. Если он испортил отцовский кнут, нахлестывая ворота, он-то чем виноват? — нечего кнуту застревать в петле. Раз Том Талливер стегает ворота, значит, поступок этот оправдан тем, что стегает их не кто другой, а именно он, Том Талливер, и он не намерен ни в чем раскаиваться…

все это вызывало у Мэгги такое чувство, будто мельница — особый мирок, не имеющий ничего общего с ее повседневной жизнью. Больше всего нищи для размышлений давали ей пауки. Она раздумывала, есть ли у них родственники в других местах, и полагала, что если есть, то между ними и пауками с мельницы должны быть очень натянутые отношения: жирному мельничному пауку, привыкшему к мухам, обвалянным в муке, вряд ли придется по вкусу поданная у кузена муха au naturel,[8] а леди паучихи, естественно, будут шокированы внешностью друг друга…