Обычно она держалась расслабленно, я бы даже сказал, кокетливо, насколько это было возможно для матерой бабы с татуированными мужицкими лапищами, которые она стеснительно прятала в рукава, как в муфту.

Благородная старица с чертами избранности на прекрасном гордом лике снизошла до меня. С радостью я понял, что она не злится, а журит – властительная праматерь своего нашкодившего внука. Я завороженно внимал ей.

Сделалась постылой квартира, все в ней олицетворяло тоску, несвободу и страх. Гадок был гобелен с олимпийским мишкой, отвратителен вишневый сервант с зеркальным, множащим бокалы и тарелки, нутром, ненавистны проигрыватель, пластинки. Некуда было бежать, и просить о помощи тоже было некого.

– Действие Терпения кончилось, – с горькой улыбкой пояснил он. – Наступили живые человеческие эмоции. Ничего не поделаешь, будем горевать…

<...> унижения породили у них лишь чувство сплоченности, непримиримой ненависти к обществу и одно большое желание мстить – кому угодно, всем сразу.

Родина добра и щедра ,долгов не считает. Но случается, напомнит о них. Значит, Родина в опасности, и долг вернуть ей необходимо мужеством, стойкостью, отвагой и геройством.

И вот канувшая страна из небытия предъявила затертые векселя о долге, в которых столько лет назад я опрометчиво расписался…

Марат Андреевич привычно орудовал ножницами, распарывая плотную перевязку.

– Кстати, это не кровь на бинтах, – весело сообщил он собравшимся. – Краска, имитатор. Только не пойму, для чего…

– А это такая хитрая форма психологического давления, – сказал кто-то из воронежских. – Одновременно видом своим и жуть нагоняет, и стукнуть забинтованного вроде как трудней…

Все решила фраза, оброненная моим начальником Галогановым: «Чего ты боишься? Не понравится, разведешься».