Хороший год

Хотя многие чужестранные причуды, вроде тенниса, не были в диковину жителям Сен-Пона, при виде бегущего незнакомца в глазах сельчан, всю жизнь проведших среди виноградных лоз, вспыхивала искорка любопытства. Несколько фермеров, подрезавших слишком длинные побеги, приостановили работу, чтобы поглазеть на трусящего мимо Макса. По их понятиям, если человек в полуденную жару несется куда-то без надобности, это сродни добровольному самоистязанию. Непостижимая прихоть. Удивленно качая головой, они вновь склонились над лозами.

Если это афера, то спланирована и разыграна она великолепно, а сам Фицджеральд, в безупречном костюме, — аристократ до мозга костей, настоящий бордосец. Трудно заподозрить в нем жулика. Но тут перед мысленным взором Чарли всплыли лица кое-каких лондонских знакомых, занимающихся самой что ни на есть элитной недвижимостью, — люди сплошь обворожительные, отлично образованные, безукоризненно одетые, с хорошо подвешенными языками, однако ради удачной сделки эти галантные краснобаи не моргнув глазом выкинут родную бабушку из ее собственного дома; все до одного прожженные негодяи.

Now it was time for Charlie’s performance. “There are five steps,” he said, reaching for the glass, “that make all the difference between the art of drinking and the act of swallowing.” The sommelier looked on with the indulgent patience that comes from the thought of a substantial commission. “First,” said Charlie, “mental preparation.” He worshipped his glass for a few moments before raising it to the light. “Next, the pleasure of the eyes.” He tilted the glass so that the differences in color could be seen-deep red at the bottom, fading into a lighter maroon at the top, with a rim that was faintly tinged with brown. “Now for the nose.” He swirled the wine gently, opening it up to the air, before dipping his nose into the glass and inhaling. “Ah,” he said with a slow smile, his eyes closed. “Ah.”
Max felt like a voyeur spying on a profoundly personal moment. Over the years of their friendship, he had always been amused by the passion with which Charlie attacked his hobbies, from skateboarding when they were at school to last year’s preoccupation with karate. Now it seemed that wine had taken over. Max smiled at the expression of purest pleasure that had spread across Charlie’s face. “So far so good?” asked Max.
Charlie ignored him. “Now for the pleasures of mouth, tongue, and palate.” He took a sip of wine, holding it in his mouth while he sucked in a little air, making a discreet lapping sound. For a few seconds his jaw went up and down as though he were chewing, and then he swallowed. “Mmm,” he said. “The final step is appreciation. Messages from the palate to the brain. Thoughts of the wine still to come.” He nodded to the sommelier. “That’ll do nicely. You can let it breathe for a while. No, we can do better than that-you can let it regain its composure.”

По мере того как будущие дегустаторы переходили от одной бутылки к другой, третьей, описания впечатлений становились все причудливее. Что только там не упоминалось: трюфели и гиацинты, сено и влажная кожа, отсыревший твид, мех ласки, заячье брюшко, старый ковёр, носки долгой держки. Возник и музыкальный образ :про одно вино было сказано, что его долгое послевкусие напоминает финальные аккорды рахманиновской Симфонии №2(Адажио). Как ни странно, никто ни словом не упомянул основу любого вина — видимо, потому, что виноград, при всех его явных достоинствах и несомненной важности, считается недостаточно экзотическим и, следовательно, не заслуживает чести войти в лексикон истинных ценителей вин.