Цитаты из книги Жизнь А.Г

После дружественного визита советских транспортных кораблей «Иосиф Сталин» и «Лаврентий Берия» (с грузом подушек и одеял соответственно) у повстанцев появились легкие танки и тяжелая артиллерия.

…малейшее, даже тайное проявление сладости есть уступка врагу…

позор свергнутого божества радовал их сильнее его смерти

Теперь, когда победа была почти достигнута, когда он мог ответить на их ненависть спокойным, самодостаточным безразличием, вдруг оказалось, что он проиграл: никакой ненависти к нему не осталось. Для нового поколения испанцев он был не тираном, бросающим вызов их бессильной плебейской ярости, а безобидным уличным штукарем, даром потешающим публику. Это был крах.

Он мучился от любви к этой стране, как только может мучиться мужчина от любви к бросившей его женщине. Ее труды, ее сиесты, ее выборы и праздники вызывали в нем жгучую ревность, ибо вдруг оказалось, что Испания может радоваться и печалиться без него - так, будто его никогда и не существовало.

И все-таки он наделся - надеялся болезненно, горячо - как только может надеяться бог, разжалованный в человеки.

Осечка звучала, Пенья предавал, Роха бился в петле жестким сухопарым телом, а черный фургон, клейменный буквами "А. Г.", все плыл и по стране, покачиваясь на волнах человеческой ненависти - моря, которое невозможно было переплыть.

Он был подобен бездушному Голему, к сердцу которого подобрали магический ключ, и этим ключом было слово "космос", такое же загадочное и пугающее как слово "Бог".

Желая внушить согражданам презрение к алчности и богатству, Авельянеда, подобно Ликургу ввел в стране железные деньги. Новая песета была столь тяжела и велика размером, что плату за молотого быка приходилось везти домой на телеге - состоятельных это быстро отвадило от пустых трат, бедняков приучило к бережливости.

Авельянеда ещё мог смириться с падением орлов, но с возвеличением куриц - никогда.

- Вы, дон Аугусто, как истинный клоун знаете, что наше ремесло заключается вовсе не в том, чтобы смешить людей. Мы показываем миру его изъяны, только мир не догадывается об этом.

— Ты ведь еврей, не так ли? — покосился на него Авельянеда, вешая аккуратно сложенные штаны на спинку кровати.

— Так точно, сеньор. Чистокровный, — Сегундо снял шляпу и продемонстрировал свою курчавую голову. — Пейсы сбрил еще в юности, так больше подают. Имею и иное свидетельство, но предъявить его вам будет, пожалуй что, несколько неприлично.

он забыл полуденный эпизод, как забывают короткий промельк светлого сна между двумя громоздкими, хорошо меблированными кошмарами.

— Испанцы открыли Америку, испанцы ее и закроют, — изрек он с трибуны, убежденно кивая каменным подбородком, и соратники, как всегда, обрушили на него шквал преданности и восторга.

Авельянеда тотчас объявил это величайшей победой. На миг, только на миг, при получении первых сводок с фронта, он ощутил жуткий отрезвляющий холодок, но тут же подавил в себе непрошеные сомнения. Впереди уже маячил Версальский дворец, Испания приросла первым куском галльской земли, и в успокоительной тени этого необъятного факта всё, включая неслыханные потери, заботливо приуменьшенные хором высокопоставленных подпевал, теряло свое значение.

Война стала его музой, его возлюбленной и снилась ему каждую ночь – в виде титанического трофея, который его солдаты возводили посреди пустыни из обугленных частей французских и английских танков.