В борьбе с большевиками

Вернулись члены петроградского союза, один унтер-офицер и два матроса, из Финляндии. Матрос постарше сказал:

— Марья Антоновна, просим вас съездить к Алексееву и рассказать, что в первых числах декабря состоялся в Петрограде всероссийский съезд комиссаров в Смольном Институте (во Вдовьем Доме). Мы — члены солдатской организации, к нам присоединились недавно летчики и инженеры, среди них — инженер Евгений Васильев. Так вот решили мы все здание Смольного Института, в день этого съезда, взорвать. Конечно, будут невинные жертвы, но ничего не поделаешь. Если бы взрыв не удался, летчики забросают сверху здание Смольного бомбами. У нас все готово. Есть люди, которые в день заседания сумеют пройти вовнутрь. Одного недостает — согласия ген. Алексеева. Расскажите ему все подробно. Нужно ехать сегодня же.

— Да ведь я только что приехала . . . Дайте хоть день отдышаться...

— Нельзя, Марья Антоновна. Будете почивать на лаврах позже, а сейчас поезжайте. Очень важно. Писать об этом нельзя. Вы должны на словах передать ген. Алексееву и сейчас же назад, с ответом. А мы тут подождем. Ведь все налажено, авось удастся похитить самого Ленина, вот был бы славный заложник! Словом, поезжайте сегодня же. К тому же надо отвезти офицеров. Собралось в команде около трехсот человек.

Я посмотрела на Андриенко:

— Ну что, Андриенко, едем?

— Что ж, если надо, едем, — покорно согласился он.

Мы стали готовиться в дорогу. Так я и не попала к себе домой...

Было около часу, когда зашел за мною кап. Козин из Георгиевского полка, прося отправиться тотчас же к ген. Эрдели. На Барочной я застала ген. Алексеева. Минут через 15 пришел и ген. Корнилов. Поздоровавшись, сказал, что от ген. Эрдели много слышал о моей работе и горд за солдат, бежавших из плена: всегда знал, что молодцы! Я рассказала генералам о предложении из Петрограда взорвать Смольный Институт во время заседания народных комиссаров. Ген. Алексеев, как всегда, спокойным и тихим голосом сказал:

— Нет, этого сейчас делать нельзя, за такое дело пострадают ни в чем не повинные люди. Начнется террор, поплатится население Петрограда.

Но ген. Корнилов был другого мнения, он говорил, что, уничтожив главных вождей большевизма, легче совершить переворот.

— Пусть надо сжечь пол-России, — запальчиво сказал он, — залить кровью три четверти России, а все-таки надо спасти Россию! Все равно когда-нибудь большевики пропишут неслыханный террор не только офицерам и интеллигенции, но и рабочим, и крестьянам. Рабочих они используют, пока те нужны им, а потом начнут тоже расстреливать. Я лично сторонник того, чтобы намеченный план привести в исполнение.

Бесспорно: согласия относительно действий против большевиков между Алексеевым и Корниловым не было. Корнилов стоял за крутые меры, Алексеев хотел бороться, не применяя террора.

— Передайте, пожалуйста, кому следует, — закончил нашу беседу Алексеев, — в Смольном: нельзя подводить мирных жителей . . .

Корнилов встал и, еще раз поблагодарив меня за работу, сказал:

— Продолжайте работать, как работали до сих пор. Передайте от меня бежавшим привет. Я напишу им несколько слов.

Он написал на клочке бумаги: «До глубины души тронут вашей ко мне любовью. Желаю сил и энергии для дальнейшей работы на благо России. Ваш Корнилов».

Передав мне эту записку, Корнилов ушел, недовольный. Ген. Алексеев спросил меня, когда я уезжаю.

— Сегодня же вечером.

— Так скажите, — еще раз повторил Алексеев, — что я, ген. Алексеев, против террора, хотя и не жду ничего хорошего.

Я обратилась къ кардиналу съ целой речью... Я говорила о страшной русской революціи, о томъ, что въ Польше коммунисты действуютъ, заражая души рабочихъ; что нетъ ни одной организаціи, которая бы открыто боролась съ этимъ зломъ, неть литературы среди рабочихъ массъ, которая бы открывала глаза на действительную ценность коммунистическихъ обещаній; что въ Польше необходимо создать сильную христіанскую организацію; что открытую борьбу съ коммунистами должно объявить именно духовенство, такъ какъ большевики прежде всего выступаютъ противъ религіи, противъ Бога и церкви; что необходимо на церковныя деньги построить дома въ городскихъ предместьяхъ, учредить въ нихъ библіотеки для рабочихъ, также спортивные кружки, клубы для молодежи. Все это оттянетъ рабочія массы отъ заразы изъ Москвы...

Говорила я еще кардиналу, что такимъ путемъ можно оказать огромную услугу не только государству, но и той же церкви, противъ которой выступаютъ коммунисты. Я указала еще, что, по моему мненію, сейчасъ не время пріобретать колокола и органы для церквей, — эти деньги разумнее расходовать на помощь больнымъ рабочимъ, бедствующимъ ихъ семьямъ и маленькимъ детямъ, которыя мрутъ отъ туберкулеза, какъ мухи, въ сырыхъ баракахъ для бездомныхъ. Если построятъ дома, где беднейшіе рабочіе будуть пользоваться тепломъ и некоторыми удобствами, то такіе дома окажутся самыми звучными колоколами, призывающими массы въ Божьи храмы. И тогда агитаторовъ Москвы перестанутъ слушать...

— Вотъ моя цель, мой планъ, моя задача, — закончила я.

Кардиналъ слушалъ молча, графиня Замойская тоже молчала.

Мы двинулись в Киев с некоторыми поручениями. Приехали. Только несколько дней прошло после освобождения города. Перед тем зверства в Киеве происходили умопомрачительные, в течение двух недель расстреляли около 14 000 человек, не только офицеров, но и мирных жителей.

Один из военных, занимавший высокий пост, предложил мне пойти с ними осмотреть чрезвычайку. Она помещалась в особняке на Липках, по Садовой улице. Жестокостью здесь прославилась некая еврейка Роза, несмотря на свои двадцать лет бывшая начальницей чрезвычайки.

Вот как предстала передо мной зала пыток и развлечений красных палачей в этом застенке. Большая комната, и посредине бассейн. Когда-то в нем плавали золотые рыбки… Теперь этот бассейн был наполнен густой человеческой кровью. В стены комнаты были всюду вбиты крюки, и на этих крюках, как в мясных лавках, висели человеческие трупы, трупы офицеров, изуродованные подчас с бредовой изобретательностью: на плечах были вырезаны «погоны», на груди — кресты, у некоторых вовсе содрана кожа, — на крюке висела одна кровяная туша. Тут же на столиках стояла стеклянная банка и в ней, в спирту, отрезанная голова какого-то мужчины лет тридцати, необыкновенной красоты…

С нами были французы, англичане и американцы. Мы испытали ужас. Все было описано и сфотографировано.

Польша — крепость, защита культурнаго міра отъ большевизма. Если большевики возьмутъ ее, эту западную твердыню, — погибнетъ Западъ. Потому сейчасъ и сосредоточены все большевицкія силы противъ Польши. Не щадитъ Москва средствъ на разложеніе народа, преграждающаго путь заразе. Большевики терпеливы и упрямы, цели своей будутъ добиваться и впредь. Все, что случилось съ Россіей, да послужитъ примеромъ польскому народу и его правительству! Заразу надо пресечь въ корне.

Да послужатъ же и мои записки предостереженіемъ всемъ полякамъ, польскимъ женщинамъ и матерямъ, которыя всегда отличались патріотизмомъ, и вамъ, польскіе офицеры. Если родина позоветъ васъ, если жизнь ваша ей будетъ нужна, несите ее на алтарь, не задумываясь, и если настанетъ грозный часъ, все выходите на улицу въ смертный бой съ великимъ зломъ. Не прячьтесь, не ищите фальшивыхъ документовъ, а исполните честно долгь передъ отечествомъ. Я верю: польскій народъ не допуститъ торжества большевизма. Какъ полька, иначе думать не могу и не хочу.

Кіевъ поразили какъ громомъ плакаты съ фотографіями 33 зверски замученныхъ офицеровъ. Невероятно были истерзаны эти офицеры. Я видела целыя партіи разстрелянныхъ большевиками, сложенныхъ какъ дрова въ погребахъ одной изъ большихъ больницъ Москвы, но это были все — только разстрелянные люди. Здесь же я увидела другое. Кошмаръ этихъ кіевскихъ труповъ нельзя описать. Видно было, что, раньше чемъ убить, ихъ страшно, жестоко, долго мучили. Выколотые глаза; отрезанные уши и носы; вырезанные языки, проколотые къ груди вместо георгіевскихъ крестовъ, — разрезанные животы, кишки, повешенныя на шею; положенныя въ желудки еловыя сучья. Кто только былъ тогда въ Кіеве, тотъ помнитъ эти похороны жертвъ Петлюровской арміи.

<...>

Поистине — черная страница малорусской исторіи, зверскаго украинскаго шовинизма! Все поняли, что въ смысле безчеловечности, нетъ разницы между большевиками и наступающими на Кіевъ петлюровскими бандами. Началась паника и бегство изъ Кіева. Создалось впечатленіе, что техъ, кого не дорезали большевики, докончатъ «украинцы».

<...>

На второй же день после вторженія Петлюры мне сообщили, что анатомическій театръ на Функулеевской улице заваленъ трупами, что ночью привезли туда 163 офицера. Я решила пойти и убедиться «своими глазами». Переодевщись, отправилась я въ анатомическій театръ... Сунула сторожу 25 рублей, онъ впустилъ меня.

Господи, что я увидела! На столахъ въ пяти залахъ были сложены трупы жестоко, зверски, злодейски, изуверски замученныхъ! Ни одного разстреляннаго или просто убитаго, все — со следами чудовищныхъ пытокъ. На полу были лужи крови, пройти нельзя, и почти у всехъ головы отрублены, у многихъ оставалась только шея съ частью подбородка, у некоторыхъ распороты животы. Всю ночь возили эти трупы. Такого ужаса я не видела даже у большевиковъ. Видела больше, много больше труповъ, но такихъ умученныхъ не было!..

— Некоторые еще были живы, — докладывалъ сторожъ, — еще корчились тутъ.

— Какъ же ихъ доставили сюда?

— На грузовикахъ. У нихъ просто. Хуже нетъ галичанъ. Кровожадные. Привезли одного: угодило разрывной гранатой въ животъ, а голова уцелела... Такъ одинъ украинецъ прикладомъ разбилъ голову, мозги брызнули, а украинецъ хоть бы что — обтерся и плюнулъ. Бесы, а не люди, — даже перекрестился сторожъ.