Средняя Эдда

После того как генерал разложился на плесень и липовый мед, его суперспецслужба начала ходить ходуном. И не только из-за тех, кто карабкается по трупу, пытаясь первым прильнуть к высокопоставленной титьке.

Круглая крышка палехской шкатулки во всю стену – обложка пушкинского «Лукоморья». По цепи вокруг дуба идет на четвереньках праймтаймовый телеаналитик, из одежды – только очки. В ветвях – русалка со смутно знакомым лицом играет гимнастической лентой. Лента спеленала мужика в костюме. Из барашков морских волн один за другим выходят утопленники в черной форме подводников.

Илья направился через Садовую – к Патриаршим. Из всего этого города для ежиков в тумане здесь едва ли не единственное приличное место. Ну как приличное. Тоже гадостное, но всё же обаятельное в своем бесстыдстве. Если Трехгорка – это влажные сны хипстеров, то здешний нарисованный на куске холста Париж – пастбище их старших братьев и сестер.

Илья на несколько секунд замешкался, пропуская накатившую волну теток в цветастых пальто с волочащимися за ними, будто тяжелые хозяйственные сумки, детьми.

Но какой там был яблоневый сад под окнами! Самый настоящий, нетронутый, никакого асфальта, только едва заметные тропинки. Весной сад превращался в розовую сахарную вату, от которой пахло инопланетной кондитерской. А поздним летом под деревьями сидели тихие алкоголики и неспешно закусывали яблочками…

Продавщица не удивилась. Просто вычеркнула меня из списка живых и уставилась в маленький телевизор

Всё это осень и склонность к депрессии. Мы все в этом городе к ней склонны. А она к нам.

И потом: русский человек всё время живет как умирает

В век сотовой связи паника нарастала лавинообразно.

Ресторан был похож на выставочный павильон стереотипов. Если такой будут строить на ВДНХ, надо предупредить, что уже готова концепция.

– В другом еще смешнее, – подключился Овечкин. – «Когда мы делаем ремонт, соседям зачастую тоже приходится терпеть неудобства, но все понимают, что без ремонта невозможна новая полноценная жизнь».
– Представляю себе его соседей, – ухмыльнулся Георгий.
– А я теперь понимаю, зачем они каждый год у меня под окнами асфальт снимают. Ради новой жизни!

Георгий хотел на машине, но руки реально начали трястись как у алкаша в завязке. Взял «убер». С плохо сдерживаемой ненавистью смотрел на висок и затылок молодого кавказца-водителя. Тянуло с размаху впечатать в этот висок тяжелую железяку. Или выстрелить. Выстрелить даже лучше. Ударом голову мотнет влево, череп треснет, и струя крови, как вишневый сок в рекламе, медленно взмоет в воздух…

Толпа одевается кумачовым полотнищем – прямо как на первомайской демонстрации, которую никто из этих молокососов не застал. Впрочем, что это я, думает Корень, хорошо, что не застали, отлично просто. Это вообще не та память, которой стоило бы гордиться. Это травма, брат. Сложно-говнючий перелом. Воспоминание, как летит метеорит на наши динозавровы головы.

Перед участком Георгий остановился покурить и, глядя на сырое небо, задумался о том, когда осень-зима в Москве успела стать такой питерской. Для чего это мы сдали солнце в утиль, думал он.

Оказалось, что рядом тот же вопрос интересовал мальчика лет семи.

– Хо-чу на сол-ныш-ке… – канючил он, вырывая руку из бабушкиной ладони и нервно прыгая на месте.

– А всё, волки съели! – злорадно отвечала бабка и силилась схватить внука за куртку. – А не пойдешь, и луну съедят!

Одержимость, сказал мой друг Силаев. Ты упиваешься своим несчастьем, рассасываешь его как барбариску. Ты счастлив, когда несчастлив, дружище.

– У вас мало свободы, да? – не ожидая никакого ответа, говорил вьетнамец. – И у нас мало. Но со здешними так и надо, они же не понимают ничего. Им только разреши выборы, так они снова Пол Пота какого-нибудь протащат.

– Совсем не надо свободы?

– Совсем. Или будет как в Малайзии.

– Ой, – удивился я, – а что в Малайзии?

Водитель потрясенно оглянулся на меня, чуть не въехав в лесовоз.

– Как что? Мусульмане!

– Какой милый чувак, – сказал я Насте. – Его бы к нам в телевизор.

– Я всегда думал, – сказал Георгий, прохаживаясь, – как там советское политбюро вообще копошилось? Они же были совершенно выжившие из ума дряхлые зомби. Они подтираться-то с трудом могли, не то что рулить миром. С нашим титаном та же фигня – он же совсем развалина. Гриб, проросший на овоще!

Ты должен сделать добро из зла, потому что больше его не из чего сделать.