Беглецы

И если все время думать ПРО ТО, ЧТО МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ, то ничегошеньки вообще не сделаешь.

Иногда ложь - единственный способ поступить по правде.

И вот, глядя так в ночное небо, я вдруг додумался: если мы можем видеть то, чего уже нет, значит, может быть и то, чего мы не видим.

– А можно любить того, кто умер? – спросил я.
Дедушка сжал зубами булку.
– Заткнись-ка, парень!
Но я понял: на самом деле это означало – да, можно.

Видел луну и звезды — их было видимо-невидимо и они были похожи на сахарную обсыпку на булочках Адама. А ведь некоторых на самом деле уже не было. Так папа рассказывал. Просто они очень далеко, и мы видим их свет, хотя они уже давно погасли.

И вот, глядя так в ночное небо, я вдруг додумался: если мы можем видеть то, чего уже нет, значит, может быть и то, чего мы не видим.

Когда признаешься, что ты продул и был хуже всех, тебе больше верят, чем когда хвалишься успехами. Странно, правда?

Дедушка сидел на кровати, откинувшись на подушки. Он был похож на усталого Бога, опиравшегося на облако.

– А ты мастак сочинять, – похвалил Адам.
– Это все книжки, – скромно ответил я.

– Кто это? – спросил Адам.
– Моя жена. Ну разве она не… (он снова запнулся на миг) …красавица?
Мне показалось, что бабушка на фотографии одобрительно подмигнула, когда дедушка проглотил ругательство.

– Не могу поверить, что я никогда с ней больше не встречусь, – пробормотал дедушка.
– Обязательно встретишься, – пообещал я. – На небесах.
– Ну, не знаю, – проворчал он. – Не очень-то я верю в эту загробную жизнь. Как можно верить в то, чего никогда не видел?
– Я же верю, что есть крокодилы, – сказал я.

Папа знал много заковыристых словечек – он был по ним чемпионом мира. Так я узнавал много нового. От дедушки – как ругаться, а от папы – всякие странные слова.

Я подумал о папе. И о дедушке. Какие они все-таки разные! Папа – высокий и худой, а глаза печальные. Дедушка наоборот – приземистый и кругленький и словно весь наполнен злостью. Когда он злится, это всем слышно. Он колотит по стенам, топает по полу и ругательски ругается. А папа, когда у него плохое настроение, ходит один и молчит.
Неудивительно, что они друг дружку не понимают.

Я предупредил, что задержусь: сказал, что договорился с одним из футболистов и он подтянет меня немного по математике. Она мне плохо давалась в школе.
Папа оторвал взгляд от газеты.
– Наконец-то ты занялся чем-то полезным, вместо вечных твоих глупостей, – улыбнулся он.
– Угу, – кивнул я.
И отправился в путь.
Меня ждали очередные глупости.

– Дедушке трудно подниматься по лестнице. Сердце у него увеличилось и стало совсем слабое. Вдобавок он болен, обозлен, упрям и выжил из ума.

C дедушкой непросто. Никогда просто не было. Но теперь с ним совсем нет сладу.
Вечно злится и кричит. Выплевывает таблетки, от которых должен был бы становиться тихим и добрым. И ругается на медсестер.
– Заперли меня тут, словно зверя в клетке! – рычит он. – За кого вы меня принимаете? Что я вам – обезьяна?

Твоя бабушка собирала ягоды, мыла и варила, отмеряла сахар, чтобы получилось не слишком кисло и не слишком сладко, мешала, разливала по банкам. Она отдала ему свое время. И свои мысли. Так что в нем сохранилась частичка ее.

— Ладно, — проговорил он. — Ишь какой вспыльчивый — весь в меня! Не зря тебя назвали Готфридом, в мою честь.

— Вот именно, это ты во всем виноват! — не вытерпел я. — Брата назвали Густавом в честь маминого деда, а меня пришлось назвать в честь тебя.