Все же условия соглашения не были столь жесткими, как наложенные французами на Пруссию в 1807 году. Попыток вмешательства во внутренние дела страны не предпринималось. Численность вооруженных сил Франции никак не ограничивалась, не предусматривалось уничтожения военно-морского флота, и, несмотря на страстное желание определенных коммерческих кругов Гамбурга и Бремена воспользоваться французскими колониями, Бисмарк оставил в неприкосновенности все заморские владения Франции. Невзирая на понесенные потери и унижение, Франция осталась великой державой, даже слишком великой для обретения немцами душевного покоя на следующие 40 лет.

Последняя атака французов была отражена столь же решительно, как и предыдущие, и послужила примером невиданного доселе бессмысленного смертоубийства. Имя Галифе обросло легендами, одна из которых повествует о не ведающих страха французских кавалеристах и пехотинцах, из последних сил отбивших у немцев несколько метров обороняемой ими территории.
Немцы прекратили огонь, их офицеры отдавали атаковавшим честь, и удостоившимся чести немцев французам было дозволено без единого выстрела шагом уехать прочь.

Для Мольтке падение Парижа стало бы возможностью не для заключения мира, а для продолжения войны в провинциях с еще большей ожесточенностью. Этот город необходимо оккупировать, его гарнизон взять в плен и угнать в Германию, а его склады и оружие реквизировать, наложить на французов огромную контрибуцию и ввести управление германских военных властей. Высвободившиеся войска окружения следует направить на юг, как заявил Мольтке кронпринцу на ужине 8 января, для захвата вражеских военных ресурсов. «Мы должны окончательно добить эту нацию лжецов! - воскликнул он. — Вот тогда мы можем продиктовать им мир на любых условиях, как нам заблагорассудится». Koгда кронпринц вставил вопрос о политических последствиях всего этого, Мольтке лаконично ответил, что, мол, ничего об этом не знает: «Меня интересуют исключительно военные вопросы».

Это - единственное направление, которое под силу их настроению и состоянию, - телеграфировал 24 января Бурбаки. - Если этот план Вас не устраивает, я, поверьте, не знаю, как поступить, это чистейшее мученичество - осуществлять сейчас командование войсками... Если Вы считаете, что кто-нибудь из моих ко мандующих корпусами способен добиться большего, чем я, не смущайтесь и замените меня. Эта задача мне не под силу». В течение еще двух дней он пытался сдерживать немцев, приближавшихся с севера и юга. Вечером 26 января он отдал приказы войскам на следующий день, и пока подчиненные их доставляли, Бурбаки уединился в своем кабинете и выстрелил себе в голову.

Несчастный Бурбаки! Даже в этом избавлении судьба отказала ему. Пуля лишь задела череп, и неделю спустя его жизнь была вне опасности.

Суровость вынесенных учрежденным в Нанси судом приговоров по обвинению в совершении преступлений против немецких войск вызывала протесты даже в Берлине. Но в то же время все их действия нельзя втиснуть прокрустово ложе репрессий. Вторгшиеся во Францию немецкие войска, согласно неоспоримым свидетельствам не только наблюдателей от нейтральных стран, но и самих французов, отличались дисциплинированностью, выдержкой и трезвомыслием. Сами французы вынуждены были с грустью признать вопиющие отличия в поведении немцев на марше - аккуратность, исполнительность, собранность, проявляемое при проведении реквизиций понимание - от толп пьяных мародеров, которым уподоблялись их собственные войска. Это был контраст не просто между тевтонцами и римлянами или - как в более широком смысле утверждала немецкая сторона - между дисциплинированным лютеранским благочестием и вырожденцами-революционерами, вольнодумцами, но и между двумя различными способами ведения войны. Французские войска вели себя так, как европейские армии 400 лет назад, - грабили, насиловали, пьянствовали.

Одна неделя сменяла другую, а боеприпасы поступали на артиллерийские позиции в Вилакубле невероятно медленно, настолько медленно, что даже штабисты Мольтке считали этот факт неутешительным, а Бисмарк усматривал в этом куда более серьезные мотивы. Монсеньор Дюпанлу, епископ Орлеанский, оказывал давление на королеву, вольные каменщики тоже не отставали. Были люди, мрачно намекнул он, «для кого главное — не дела немцев и не их победы, а скорее их беспокойство по поводу того, похвалят ли их в английских газетах».

Артиллерийский обстрел откладывался, по глубокому убеждению Бисмарка, исключительно из-за всех эти бабьих причитаний при дворе и в армии, всячески поощряемых кронпринцем и через него принцессой Викторией (дочерью английской королевы Виктории и матерью последнего германского императора Вильгельма II) и ее английскими приятелями.

«Над всем этим нависает |в приступе откровенности писал Бисмарк 28 октября супруге] интрига, измышленная женщинами, архиепископами и профессорами. А тем вре менем люди гибнут, мерзнут, заболевают, войне конца не видно, нейтралы транжирят время, обсуждая ее с нами, а время идет, и Франция вооружается сотнями тысяч винтовок из Англии и Америки... И все ради того, чтобы было кого похвалить за спасение цивилизации».

Когда в начале следующего года армия Фридриха Карла проникла на запад к департаменту Сарта, безразличие населения повергло власти отчаяние. "Я предупреждаю вас, - писал префект департамента Орн мэру городка Бомон-сюр-Сарт 13 января,- что,  если вы по получении этого письма не взорвете оба моста в Бомоне, вы будете немедленно арестованы, предстанете перед военным трибуналом и расстреляны на месте". Четыре дня спустя он приказал заместителю префекта в Аржантане разрушить все линии связи между Аржантаном и Алансоном. «Используйте все средства, реквизируйте инструменты, призовите рабочую силу... если люди не захотят работать, заставьте их с револьвером в руке».

Тогда Вимпфен попытался подойти по-другому, причем этот подход касался самой сути проблемы и долгосрочных отношений между Францией и Германией и самой природы французского государства. Великодушие, аргументировал он, было бы единственно возможным основанием для прочного мира. Драконовские же методы пробудили бы все не добрые инстинкты, дремавшие в условиях прогресса цивилизации, которые положат начало Франко-прусской войне, которой не будет конца. Ответ Бисмарка на это разумное умозаключение весьма любопытен, Франция, доказывал он, - это не Австрия образца 1866 года — стабильная держава, война с которой могла вестись на основе доктрин XVIII века. Политическая нестабильность Франции подрывала стабильность Европы в течение последних 80 лет, ее военные устремления тревожат Германию вот уже два века.

Когда Мольтке подвел итог состояния французской армии, Бисмарк к сведению Вимпфена подверг анализу проблему французской нации - а на самом деле всех тех стран, где демократия достигла логического предела. «Не стоит в целом полагаться на признательность, - сказал Бисмарк, особенно на людскую». Если бы Франция располагала солидными институтами власти, если бы французы, как пруссаки, питали бы почтение к этим институтам власти, если бы у нее был монарх, прочно сидящий на троне, то мы могли бы попытаться положиться на признательность императора и его сына и попытаться установить цену за эту признательность. Но правительства во Франции меняются с калейдоскопической быстротой. «Ни на что нельзя полагаться в вашей стране». Более того — и теперь в аргументации Бисмарка грозили возобладать уже чисто атавистические эмоции - французы, как нация, вспыльчивы, завистливы. ревнивы и снедаемы гордыней сверх всякой меры. Вы считаете, что победа - собственность, право на которую вы одни имеете, что у вас монополия на военную славу». Немцы были мирными, лишенными агрессивных устремлений людьми, но за минувшие 200 лет французы много раз объявляли им войну. Это слишком. Теперь этому положен конец, немцам тоже необходима безопасность — бруствер между ними и Францией. «У нас должны быть территория, крепости и границы, которые защитят нас от неприятельской агрессии».

В ответ Вимпфен заявил, что подобное представление о французах- явный анахронизм. Это возможно и верно применительно к Франции времен Людовика XIV и Наполеона I, но никак не для Франции Луи-Филиппа и Наполеона III. Ныне французы - страна не военных, а буржуа. Благодаря процветанию империи все умы повернулись к финансам, предпринимательству, искусствам, все стремятся к растущему финансовому благополучию и удовольствиям и куда чаще думают скорее о личных интересах, чем о воинской славе».

Однако на Бисмарка эти словоизлияния Вимпфена впечатления не произвели: минувшие шесть недель, возразил он, явно противоречат аргументам Вимпфена. Восторг, с которым печать и население Парижа восприняли объявление войны Граммоном, доказывает, что Франция не изменилась и что именно это население и этих представителей прессы Бисмарк полон решимости наказать. Поэтому германские войска пойдут на Париж. Тем самым он поставил точку в аргументации о том, что "в ходе сражения нам противостояли лучшие солдаты и офицеры французской армии, и добровольно освободить их, идя на риск, что они в один прекрасный день снова нападут на нас, было бы безумием".