Путешествие дилетантов

…Быть счастливым – крайне опасно. Счастливые слепы, подвержены головокружениям, склонны обольщаться. Дурного они не замечают, а все прекрасное принимают на свой счет. Сомнения, обуревавшие их прежде, рассеиваются, подобно грозовым тучам. Несправедливости перестают существовать. Со своих головокружительных высот они щедро разбрасывают стрелы добра, не заботясь, достигнут ли земли эти стрелы. Слушать их некоторое время приятно, исповедоваться – напрасный труд. Глядя на них, вы вскоре начинаете замечать, что они принадлежат к иному, незнакомому племени, говорящему на непонятном вам языке и исповедующему чуждую вам веру. Постепенно они утрачивают способность к сопротивлению, их кости становятся хрупкими, кожа прозрачной; они выражают свои чувства с помощью восклицаний и всхлипов; зрачки их сужаются и уже способны схватить лишь малую толику из предназначенного жизнью, и это – не сосредоточенность терпящих бедствие, а слепота безумцев…
Истинное счастье непродолжительно, им же кажется, что отныне оно навсегда.

Спустя полчаса он слышал краем уха, как гений восторженно исповедовался кому-то о выдающихся способностях князя, на что его собеседник сказал: «Несомненно, маэстро. Но князь - представитель очень знатного рода, и было бы полезнее, если бы он с его именем послужил обществу, ну, скажем, на политическом поприще или, ну, скажем, утвердил бы себя в военном искусстве...» Мятлев снова отправился в буфетную и вскоре уехал. С тех пор он почти перестал играть, когда его просили, морщился и отказывался, но так, чтобы, чего доброго, его нежелание не выглядело кокетством.

«Завтра» – какое ехидное понятие. Как много надежд рождает оно для рода людского, ничем в результате не отдаривая. Воистину прав был Вольтер, с горечью утверждая, что мы не живем, а только надеемся, что будем жить. Зачем? Зачем? Пустота этого слова заманчива. Оно, как порожняя винная бочка, гудит, надрывается, многозначительно ухает, покуда не развалится и не обнажит давно истлевшие доски. Зачем? Зачем? Уж ежели доверять, то лишь нынешнему дню, лишь этому мгновению, а не призрачным фантазиям, чтобы потом не плакать горько, чтобы не раскаиваться… Неужели прошлое ничему нас не учит?

- Пожалуй, - согласился император.
Все было хорошо. Механизм, созданный им, работал отменно. Все его части
были продуманы и тщательно подобраны, воздух империи был свеж и благотворен,
дети выросли и смотрели на него с восхищением... Но, в таком случае, что же
тогда, как он ни отмахивался, тревожило и беспокоило его, подобно грозной
болезни, еще не обнаруженной, не кольнувшей ни разу, но уже диктующей мозгу
будто бы беспричинный страх, раздражение, отчаяние? Польша? Но польские дела

• просто очередная трудность, без которой не бывает истории; да к тому же

• Каков негодяй! - сказал он графу. - Откуда он все это высосал?
• Я не придаю значения лжи, - сказал граф.
• А может, это правда? - внезапно спросил император, уставившись на

Уже в этом прозвучало
что-то зловещее и задало определенный тон всей работе, и Мятлев уже не мог
отступиться от первоначального запева, погружаясь все более и более во мрак,
в ночь, в тайну и меланхолию. Получалось так, что люди, охваченные
ненавистью к поэту, погрязшие в мелких житейских страстях, жаждали гибели
поэта как избавления от его укоряющего взора. Был ли виноват в том царь, как
утверждали некоторые, или виновата была природа общества, воспитавшая и
самого царя, или же поэт был столь исключительным явлением в нашей грубой и
печальной жизни, что сам натыкался на острые углы, об этом скажет время, но,
видимо, кожа его была и в самом деле столь тонка и чувствительна, что даже
ничтожные уколы вызывали ощущение катастрофы. "Воистину помещение было ему
тесно. Он не выносил близости стен. Они теснили, как мундир, ворот которого
он все время теребил, будто силился разорвать. Музыка тоже возбуждала его,
но не в том вульгарном смысле, который мы придаем этому слову, а в смысле
приносимого страдания, которого он стеснялся и которого он не раскрыл бы ни
за какие блага в мире. Когда я по его просьбе садился за фортепьяно, он
спустя минуту уже менялся в лице и начинал тихо посапывать, всхлипывать,
похохатывать, маскируя подступающие рыдания; затем трунил надо мной,
отворачиваясь, чтобы я не углядел слез". Однако, видимо, существовало в
природе нечто, чему можно было предъявить обвинение в преднамеренном
убийстве, нечто, исподволь скапливающее свою неприязнь к поручику и
кропотливо сводящее в один последний смертельный узел множество разрозненных
нитей ненависти к нему. Ведь неспроста же он, наверное, так стеснялся своего
страдания, будто бы не имеющего под собой почвы; и так был раздражителен; и
так стремился вырваться из замкнутого круга: "Быть может, за хребтом
Кавказа..." - хотя с нечеловеческой проницательностью видел, что в этом нет
спасения. "Казалось, что он сознательно обрек себя на краткий и жестокий
опыт: противопоставить себя всем и доказать собственной гибелью, что всякие
попытки единоборствовать с сонмом своих ничтожных сестер и братьев
напрасны... Вот снова все свелось к борьбе толпы и одиночки. Так, значит,
толпа и есть ответчик?.." Тут он представил себе государя и уже не мог выйти
из-под зловещего обаяния, как тот печальный литератор, господин Колесников,
антагонист царей и счастливый обладатель темно-зеленого вицмундира,
сказавший однажды: "Ваш друг был истинным гением", - подразумевавший под
этим, очевидно, что "ваш друг" был борцом против несправедливости. Но в
том-то и была ошибка литератора, за которую он поплатился, что убитый
гусарский поручик был и жертвой. Затем Мятлев намеревался провести мысль о
том, что, исходя из всего, и царь, стало быть, жертва, а уж никак не
ответчик за злополучную судьбу поэта, но личные впечатления и обиды повели
его перо по непредвиденному пути. Он хотел быть справедливым, как история, а
оказался несправедлив, как историк, "...дремавшие в государе дурные задатки
проявлялись уже в детстве с неудержимой силой. Что бы с ним ни случалось:
падал ли он, ушибался или считал свои желания неисполненными, а себя
обиженным, - он произносил бранные слова, рубил топориком игрушки, бил
палкой своих товарищей, хотя и любил их... Впоследствии всеми своими
действиями он всегда давал понять, что он несоизмерим ни с одним человеком в
стране, что он бог и ему все позволено..." Так, перемежая воспоминания о
"вашдруге" с перечислением злодейских качеств Николая Павловича, он, сам
того не подозревая, пришел к вульгарному решению об ответственности царя за
гибель гения, но концы с концами не сошлись. Наконец, перечитав написанное,
он вдруг понял, что писал не столько об убитом товарище, сколько сводил с
царем личные счеты. Не испытывая в связи с этим угрызений совести, он все же
прекратил работу, так и не поставив точку. Тайна гибели гусарского поручика
повисла в воздухе. В конце он признавался с горечью: "Анализ этой трагедии
выше моих сил. Я слишком ничтожен, чтоб не касаться собственных обид. Я
испытываю страшную тяжесть, но не могу осознать ее причин. Очень может быть,
что главный ответчик - вся наша жизнь, а не капризы владыки, но я не гений:
мне больно - вот я и кричу и ругаюсь... "И тот, кто жив, и тот, кто умер, -
все жертвы равные ея..."

Некий академик, действительный статский советник Гамель, ходатайствовал
перед министерством просвещения о разрешении ему отправиться в Нью-Йорк и в
Англию для изучения достижений в области некоторых устройств, связанных с
применением электрического тока. Товарищ министра просвещения Норов составил
всеподданнейший доклад, на котором появилась резолюция государя: "Согласен,
но обязать его секретным предписанием отнюдь не сметь в Америке употреблять
в пищу человеческое мясо, в чем взять с него расписку и мне представить".

Старый седеющий лев встретил князя легким располагающим рычанием.

• Ну вот, - сказал он, внимательно оглядывая Мятлева, и чуть подтолкнул

Это все случилось с ним в один год. Сначала пуля сразила его товарища,
и тот лежал, уже чужой, уже остывший, на холодном камне, распластавшись,
словно летел со скалы, обиженно поджав губы; затем его похоронили, увезя на
родину, но Мятлев похоронил его в своем сердце, усвоив, чем оканчиваются
попытки навязать своре собратьев свои собственные пристрастия. Тот погибший
товарищ, тот коротконогий гусарский поручик с громадным лбом гения и с
отчаянием беспомощности в недоумевающих бархатных глазах, с неприятными,
задевающими манерами злого ребенка, раздраженный завистью и потому упорно
презирающий все вокруг и страдающий; тот, чьи кровавые капли были перемешаны
с крупными каплями пота, из которых родились, выплеснулись, выкрикнулись
проклятия, заклинания, молитвы, слова, которые были под стать разве что
Пушкину, он был похоронен в сердце Мятлева, где уже были похоронены многие
другие, удостоившиеся в прошлом чести висеть, быть приставленными к стенке,
гнить в рудниках, разбивать головы о стены казематов. И от этого сердце было
разбухшим, но еще и от мысли, что коротконогий гусарский поручик с
простоватостью пастуха пер на рожон, спотыкаясь, падая, вместо того, чтобы
откупиться, и не смертью, а всем, чем угодно: притворством, деньгами,
слепотой...