Русская литература: страсть и власть

Есть еще одна очень важная пушкинская заповедь, которая и есть основа вот этой странной русской христологии, русской версии христианства: Пушкин прожил жизнь в тяжелейшем сомнении, более того, в уверенности в некоторой неправильности и своего образа жизни, и своих взглядов; Пушкин прожил в твердом убеждении, что где-то есть другие, правильные люди, настоящие люди:
Кто в жизни шел большой дорогой,Большой дорогой столбовой;Кто цель имел и к ней стремился;Кто знал, зачем он в свет явился…А сам он считал, что живет неизвестно как, неизвестно зачем:

именно с Лермонтова в русскую поэзию широко входит трехсложный размер. Мне могут возразить и возразят наверняка, что это мелкая, формальная деталь, но переход поэзии с двусложника на трехсложник сродни революции в кинематографе – с переходом с 2D на 3D. Именно третий слог придает русской строфе, русской поэтической стопе объем, ту трехмерность, с которой начинается подлинно великая русская поэзия. Потому что пушкинская гармоническая ясность и цельность недостижима более. Это мир превосходный, по-своему глубокий – и все-таки этот мир пока еще написан на ровной поверхности, он не обрел еще подлинной глубины. Настоящая трагическая глубина, глубина человеческой натуры и глубина небес впервые открывается нам у Лермонтова.

Вот это и есть удивительное пушкинское прозрение: о том, что вся власть в России принадлежит только этой загадочной нравственной легитимности, когда:

Это, конечно, и фальшивое мнение, и покупающееся мнение, и часто меняющееся, и, более того, это мнение народа, который ни за что не хочет отвечать, который вечно делегирует свои права кому-то. Но однажды вдруг наступает момент, когда он безмолвствует, когда вдруг в нем просыпается вот это вечное нравственное начало. И тогда с ним невозможно сделать ничего. И тогда после этого сразу Минин и Пожарский. И тогда высочайший взлет народного вдохновения, и конец смуты, и начало нового этапа российской истории.

Поэту, аристократу и разбойнику свойственно одинаковое презрение к труду. Труд – дело рабское. А битва – это наше занятие, это аристократично. Грабеж? Прекрасно, с радостью. Дуэль? Если приходится – пожалуйста. Пить жженку – большое удовольствие. Весь набор таких разбойничье-аристократических занятий. Для свободного человека (поэта, героя и разбойника) работа – позор, а риск – благородное дело. Вот это страшное сходство морали царской, поэтической и разбойничьей для Пушкина важно. А все, кто этого не понимает, те чернь, их он презирает. Это не сословное понятие. Это понятие людей, для которых существуют только страх, польза, бесконечные хлопоты, но нет поэтического воздуха свободы. Именно поэтому Пушкин называл Степана Разина единственным поэтическим лицом нашей истории. Не в последнюю очередь из-за легенды о брошенной в Волгу персидской княжне. Потому что свободный человек:

А пол пусть подметает и в магазин ходит кто-нибудь другой.

И потому Пушкин включает в роман сказку старой калмычки, которая оканчивается словами: «Нет, брат ворон; чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что бог даст!»
Это и есть разбойничья мораль. Пугачев повторяет старую мысль, что лучше год жить стоя, чем триста лет на коленях. Конечно, пугачевские зверства и пугачевская, прямо скажем, эгоистическая, мрачная жестокость – это тоже было. Он довольно опасный персонаж, он страшный, его все – и Гринев – боятся. Но есть в нем и представление о свободе. А свобода, год свободы, стоит того, чтобы за нее умереть. Вот это очень важно. В этом смысле, кстати говоря, они с Гриневым тоже близки. Что больше всего на свете ненавидит Гринев? Скуку. Что он сделал с географической картой? Воздушный змей.
В пушкинской системе ценностей работа, труд – это не добродетель...

В чем обаяние Пугачева? Это человек, отвечающий за себя, за свои поступки, за свой моральный выбор. Это человек, не боящийся смерти: он за минуту до смерти успевает кивнуть Гриневу «головою, которая через минуту, мертвая и окровавленная, показана была народу». И это утверждает вечную, очень важную симметрию между ними, симметрию между разбойником и аристократом. Диалог между ними возможен и партнерство возможно. А между трусами это невозможно, между пассивными людьми невозможно. Между Швабриным и Гриневым диалога не может быть. А между царем и разбойником может – потому что это два полюса государственной вертикали, и оба по-своему обречены: если бунт удается, убивают царя, а если не удается, убивают разбойника. И в этом вечная симметрия их позиций.

Денису Давыдову, главному партизану Отечественной войны 1812 года, Пушкин фактически посвящает историю пугачевского бунта. Почему? Да потому что разбойники эти, если потребуется, – самая надежная гвардия престола. Когда мир – они разбойничают и от них один вред. Но когда война – они самый инициативный отряд, они партизаны. Во время Великой Отечественной лучше всех воевали штрафники. Помните, у Высоцкого: «Вы лучше лес рубите на гробы – / В прорыв идут штрафные батальоны». Поэтому разбойник Пугачев – да, лучшая часть народа. Остальная часть народа – это пассивное тесто из «Бориса Годунова». Пассивные зрители, а не хозяева своей судьбы.

Пушкину присущ необычайно глубокий, тоже инвариантный, повторяющийся, постоянный интерес к разбойнику. Потому что это часть народа, причем самая легкая на подъем часть народа, самая инициативная часть народа, самая веселая, продвинутая, скажем так, часть народа. У Пушкина даже есть целый народ, состоящий из этих разбойников, герой самой знаменитой его «южной поэмы “Цыганы”» («Цыганы шумною толпой / По Бессарабии кочуют»). Они кочевые люди, а не оседлые. У них твердые понятия о свободе. Они не преступники...