Нерушимый блок
Пришел долгожданный и радостный день! Товарищ, пойдем опускать бюллетень! Смотри: вместе с нами идет вся страна, Великим единством крепка и сильна.
"Песня о выборах", А. И. Лебедев-Кумач, 1938
Хороший пример case-study, когда автор аккуратно и интересно рассказывает о жизни целого города в определенный исторический период. Екельчик писал свою работу, конечно же, имея перед глазами знаменитый пример работы Коткина про Магнитку, однако столь амбициозных задач не ставил, ограничившись не только географически, но и политически – сделав главным аспектом книги то, как власти и население понимали права и обязанности образцового советского гражданина. Если бы Бергхофф не сделал из своей книги дурную агитку, то «Жнива розпачу» прекрасно дополняла бы книгу Екельчика, ведь несмотря на название, которое обещает рассказ о послевоенных годах, Екельчик пишет о Киеве после освобождения от нацистов и до смерти Сталина.
Я когда-то уже читал его книгу об украинской культуре в послевоенный период (и после вот этой про Киев решил ее перечитать), тогда осталось хорошее впечатление. Автор эмигрировал в Канаду, прижился там, так что его книги, написанные на английском, переводят на украинский при некотором его участии (на русском выходило несколько статей и как минимум была глава в издании НЛО ). В целом видно, что автор втянут в современный исторический мейнстрим, о чем говорят хотя бы имена авторов, которым он раздаёт благодарности во вступлении.
Собственно, Екельчик рассказывает читателю о том, что советская власть создала каналы связи с населением. Это были многочисленные способы политобразования, формы и методы празднования общесоюзных и республиканских праздников, подписка на государственные займы, личные связи с агитаторами и выборы в органы советской власти, от районного уровня до союзного. Многие процессы, по мысли автора, превратились в специфические советские обряды для подтверждения лояльности Сталину и советской власти, в рамках которых граждане могли попытаться скорректировать некоторые направления политики государства. Получается, что многие события были лишены первоначального содержания, став ритуалом, однако имели очевидный смысл для населения как способ обратной связи.
Не буду утверждать, что данное теоретическое построение автора слишком оригинально или имеет некую самостоятельную ценность. Ревизионистская историография истории СССР говорила о наличии обратной связи довольно давно. Поэтому лично мне было интереснее читать не про это, а про сами ритуалы, от добровольного труда по восстановлению Крещатика до процедуры выборов.
Выборы в описании автора были настоящим священнодействием. От подготовки списков избирателей, в которой участвовали сами люди (надо было заранее прийти и проверить – внесен ли ты в списки), через активную работу агитаторов, задачей которых было пройти по всем квартирам и обеспечить 100% явку, до ритуала проголосовать как можно раньше, что приводило к очередям у участков, открывавшихся в 6 утра, иногда занимаемым с 6 часов вечера предыдущего дня. На первых выборах после войны, в 1946-м, на участки ходили целыми домами со знаменами и портретами Сталина, при этом, судя по всему, это была инициатива снизу, несколько удивившая официальные власти (к следующим выборам энтузиазм во избежание пригасили).
Крайне важное значение играло то, кто первым войдет на участок. За право конкурировали самые старые жители (были даже перешагнувшие 110 возраст), многодетные матери, матери, потерявшие несколько детей на войне, Герои Советского Союза и выдающиеся стахановцы.
Судя по всему, на выборах уже тогда применяли некоторые из тех технологий, что вошли в активный арсенал избирательных комиссий в России времен управляемой демократии. Для обеспечения высокой явки использовали переносные урны (не всегда доходя до адресата), для увеличения процента голосов «за» добавляли бюллетени (на районном уровне). Однако бюллетени, где кандидат был вычеркнут, не выбрасывали, наоборот, их тщательно собирали и во внутренних документах подводили антирейтинги – за какого кандидата было подано больше всего голосов против (обычно за стахановцев и руководители местного уровня, хотя как-то отличился и Каганович). Интересным моментом была и традиция писать на бюллетенях (что не делало их недействительными), как что-то правоверное, так и критичное. Внутри критичного была зыбкая грань, когда надписи несколько произвольно делились на конструктивные и антисоветские.
Автор заметно сакрализирует фигуру Сталина, делая его центром всей советской системы (что не так уж далеко от истины). За него голосовали люди, смотря на его портрет на избирательном участке (когда он не был непосредственным кандидатом, то его имя часто приписывали), ему обещали перевыполнение плана, для него несли деньги в Фонд обороны и для него покупали облигации. Его благодарили за отмену карточек и за денежную реформу. Его смерть лишила систему стержня, а XX съезд подорвал саму систему, лишив ее и мертвого героя. Автор завершает книгу эпилогом, в котором показывает, как короткий период гласности несколько удивил власти, которые быстро свернули его, указав, что осуждать можно только культ, не перекидываясь на колхозы, привилегии номенклатуры и межнациональные проблемы.
P.S. Екельчик в книге утверждает, что Крещатик построили в стиле «свадебный торт». Я уже встречал такое название для сталинского ампира в книге Кларк , и мне кажется, что это название годится только для западного читателя, так как лишено каких-либо негативных коннотаций и отсылает к одноименному американскому стилю 30-х. К тому же я бы не сказал, что Екельчик тут прав, здания на Крещатике не очень-то похожи на «семь сестер».
P.P.S. Любопытно, как приняли книгу Екельчика в Киеве? Некоторые ее места, где автор пишет про очевидную низовую поддержку советской власти, отсутствие диссидентства и прочее, скажем так, сильно выходит за рамки современного дискурса.
50 понравилось
