радуга не может упасть на землю, чудом нельзя торговать на грязном городском базаре, мир не должен лишаться красоты - даже если он готов вот-вот рухнуть под тяжестью дурного, жадного до крови железа... Особенно если он готов рухнуть.

Обыкновенно человек не может с уверенностью сказать, в какой момент его жизнь вывернула на новую дорожку. Декорации меняются незаметно: только что вокруг шумел карнавал, трещали фейерверки, звенели бубенцы... А потом вдруг взрывы потешных ракет превращаются в орудийные залпы, а колокола тревожно переговариваются над переполненным кладбищем. И как, когда это произошло?
А шут его знает.

Замарашка отмытая, кстати сказать, оказалась настоящей красавицей- волосы будто темная ночь, кожа нежная, словно драгоценный шёлк, а глаза сияют, как звезды, и все такое прочее, о чем поют романтические менестрели. Нрав у неё, правда бы не самый смирный- за словом Гвендолин в карман не лезла, порою острым язычком своим так могла приложить, как иной и батогом-то не вдарит. Но почем зря она с мужем не спорила, на людях держалась с ним почтительно, а вскоре полюбила его всем сердцем.

- Так чего же ты хочешь, Лидия Люггер? - повторил Симон, улыбаясь.

• Быть нужной, - прошептала она, упираясь лбом в заиндевевшее стекло. - Быть нужной и никогда не оставаться одной.

Воцарилось многозначительное, густое молчание с непередаваемым ароматом свежих трупов и старых тайн.

Уилл ругается смачнее всех. Недаром он преподавал литературу.

Ты не грусти, ладно? - добавил он неожиданно. - Не для всех есть в мире место, где можно пустить корни. Кто-то ведь должен болтаться между там и здесь?

Клермонт шевельнул рукой, делая попытку отстраниться - разумеется, безуспешную.
Война научила меня крепко держать то, что дорого.

Свобода, в общемно-то, и есть возможность выбирать ношу по собственному вкусу.

Поначалу её очень жалели, а потому баловали. Так, что она даже почувствовала себя в городе своей. Жалость легко перепутать с любовью; вся разница в том, что любят всех, а жалеют слабых. И если человек становится сильнее - этого ему не прощают.

...Ваш покорный совсем не слуга напоминает, что жизнь - игра.
Не беспокойтесь, Ваш бывший слуга - весьма компетентный враг.
Он желает Вам крепких дверей и нервов, и шанса дожить до утра.
Засим он любезно прощается с вами. И разрывает контракт.
Скользящий.

– Истинные чудеса хрупки и беззащитны… и потому каждое чудо охраняет монстр, суть которого – прах, ужас и погибель.

— Тебе мало кошек? Детектив — весьма беспокойное домашнее животное.
— Ну и пусть. Чем веселее — тем лучше.
— Может, тогда сразу заведём стаю байкеров? Пусть гоняют по улицам ночью.

Только миссис Ханга, соседка и по совместительству работодательница, привечала нелюдимую старшеклассницу. Впрочем, и у самой хозяйки пекарни репутация была жутковатая — то ли ведьма, то ли сбежавшая наследница якудза, то ли просто отравительница собственного мужа… Но такой выпечки в Городе не было больше ни у кого — и потому миссис Ханга прощали даже небезупречную репутацию.

С центральных улиц доносились голоса, приглушённые и искажённые, и это делало мир вокруг ещё менее реальным, точно сон или горячечное видение, и невозможно было поверить в смерть единственного близкого человека, зато очень легко - в злые чудеса. Или в монстров.

Разворошив бумагу, мисс Люггер отломила кусок пирога и сунула в рот. Разжевала, почти не чувствуя вкуса, проглотила, оторвала следующий... Как бы ни болело, ни рвалось из груди сердце, а есть хотелось больше, чем жалеть себя и прятаться в тёмном углу.

— Какая сволочь, — припечатала она в конце главного героя. — Взял девчушечку в заложницы, запугал до смерти. А бедняжечка потом его на суде защищала! Ну не дура ли?
— У них, по замыслу режиссёра, любовь. А там, где у режиссёра есть замысел, логика молчит, — фыркнула Мирилл.

— Эй, вам помочь?
Мирилл запрокинула голову, позволяя капюшону сползти на плечи. Белобрысый парень стоял прямо перед ней — охапка ароматных апельсинов, открытая улыбка и серо-зеленые глаза северянина.
В груди у Мирилл что-то ёкнуло — то ли недобитая нежность трепыхалась, то ли медленно раскручивалось привычное предчувствие катастрофы.

Нрав у нее, правда, был не самый смирный — за словом Гвенда в карман не лезла, порою острым язычком своим так могла приложить, как иной и батогом-то не вдарит. Но почем зря она с мужем не спорила, на людях держалась с ним почтительно, а вскоре полюбила его всем сердцем.
А Валентин… что Валентин? Он в молодой жене души не чаял. И даже не сердился на нее, когда она его, к примеру, в шахматы обыгрывала — а это, надо сказать, среди мужей качество редкостное.